08:05 

Начало восьмидесятых

Уотсон был ранен в битве при Майванде, которая состоялась в июле 1880-го года. После этого он, как мы уже видели, прибыл в Лондон и одним зимним днем познакомился с Холмсом. Следовательно, это было предположительно в 1881 году, хотя на самом деле нам не говорят этого прямо. Все, что мы знаем, – это, что письмо Грегсона, которое привело к событиям, описанным в Этюде в багровых тонах, пришло 4 марта [1. В русском переводе Н.Треневой ошибочно указано 14-е число. – Прим. перев.]. Перед тем как Уотсон упоминает это письмо, он рассказывает нам, что в первую неделю к нам никто не заглядывал; в другом пассаже сообщается, что неделя шла за неделей. Это означает, что они сняли свое жилье на Бейкер-стрит приблизительно в конце января 1881 года.

Помимо факта, что это дело было первым, в котором принял участие Уотсон, главный его интерес заключается в том, с каким энтузиазмом погружается в проблему Скотленд-Ярд. Возможно, его сотрудники хотели произвести впечатление на своих заокеанских коллег, продемонстрировав, что способны найти убийцу Еноха Дж. Дреббера из Кливленда в Огайо. Но независимо от того, повлияло ли на это дело англо-американское соперничество, Скотленд-Ярд выбрал уникальную линию поведения, выдвинув для проведения дела двух своих лучших сотрудников, Лестрейда и Грегсона. Благодаря Холмсу убийца был найден, но, видимо, власти были не удовлетворены итогом дела, потому что эксперимент больше не повторялся. После этого Лестрейд и Грегсон пошли каждый своим путем, и мы больше никогда не находим их участвующими в одном и том же деле.
Возможно, на этой стадии уместно сказать несколько слов о Скотленд-Ярде и его представителях. Из них Дж.Лестрейд наиболее важен. Мы встречаемся с ним в описаниях по меньшей мере двенадцати дел. При этом он все еще в полном расцвете сил в 1902 году, во время истории с Тремя Гарридебами, хотя, если верить его собственным словам, он находился на службе уже двадцать лет в 1881 году, когда происходило действие Этюда в багровых тонах. К тому моменту, когда мы прощаемся с этим маленьким человечком, наделенным крысьей физиономией, мы знаем его уже почти так же хорошо, как и самого Уотсона, и с годами наша привязанность к нему возрастает. Он неизменно нуждается в том, чтобы Холмс направил его на верный путь, но после этого проявляет упорство и цепкость бульдога и, как не раз обнаруживал Холмс, он бесценный человек, когда вместе с ним попадаешь в переплет.
Следом за Лестрейдом, но далеко позади него, плетутся дородный Тобиас Грегсон и молодой Стэнли Хопкинс, восходящая звезда девяностых, каждый из которых участвует в расследовании четырех дел. Брэдстрит и агрессивный Питер Этелни Джонс встречаются дважды, из дюжины других инспекторов каждый появляется один раз.
Бедный Скотленд-Ярд! Его сотрудники неизменно сворачивают на ложный путь. Единственное, чему они научились за долгие годы, – это тому, что в беде на Холмса всегда можно положиться. Ироническое отношение профессионала по отношению к эксцентричному, но довольно удачливому любителю постепенно уступает место вынужденному уважению и восхищению. Грегсон в Алом кольце гораздо более уважительный коллега, чем Грегсон из Этюда в багровых тонах. Даже грубый Этелни Джонс из Знака четырех становится заметно мягче, когда мы вновь встречаем его тремя годами позже в Союзе рыжих. Но, возможно, лучший пример – добровольное воздаяние должного Холмсу Лестрейдом после успешного завершения дела о Шести Наполеонах.
Много раз убеждался я в ваших необычайных способностях, мистер Холмс, но такого мастерства мне еще встречать не приходилось. Мы в Скотленд-Ярде не завидуем вам. Нет, сэр. Мы вами гордимся. И если вы завтра придете туда, все, начиная от самого опытного инспектора и кончая юнцом констеблем, с радостью пожмут вашу руку.
Но если они и научились ценить Холмса по заслугам, то больше они не научились ничему. В 1903 году, когда Холмс уходит на покой, у них нет других идей касательно способов поиска преступников, кроме тех, что у них были в 1878 году, когда Холмс впервые привлек их внимание. Несмотря на его советы, они потерпели полную неудачу в попытках овладеть его методами, и можно сделать тягостный вывод, что после 1903 года количество не пойманных преступников в Лондоне и других местах должно было заметно возрасти.
Если еще раз вернуться к Уотсону, то надо сказать, что Этюд в багровых тонах раскрыл ему глаза на дивный новый мир. Ожидая, когда его здоровье пойдет на поправку, а на горизонте появится выгодная практика, он решил написать отчет о деле, в котором недавно принял участие. Он неторопливо занимался этим на протяжении 1881 года и в течение этого года принимал весьма небольшое или вовсе никакого участия в деятельности Холмса.
Поскольку сам он нигде прямо не говорит о том, что 1881 год прошел именно так, это возлагает на нас обязанность обосновать наше предположение. В качестве обоснования мы предлагаем явно подразумеваемый подтекст пассажа, открывающего Пять апельсиновых зернышек.
Когда я просматриваю свои заметки о Шерлоке Холмсе за период с 1882 по 1890 год, я нахожу так много интересных и необычных дел, что просто не знаю, какие выбрать.
Почему пропущен 1881-й? Очевидно, потому, что Этюд в багровых тонах был единственным делом этого года, о котором у Уотсона были заметки. После этого дела ему больше не было необходимо тактично удаляться в спальню, когда к Холмсу приходил клиент, как это вошло у него в привычку в течение первых недель. Из Желтого лица, действие которого происходит в следующем году, мы узнаем, что он присутствовал при многих таких беседах. Но, возможно, он не принимал участия в дальнейших событиях и, во всяком случае, не оставил о них заметок. Идея постоянного партнерства еще не пришла на ум ни Холмсу, ни Уотсону.
К концу года он окончил свое повествование, озаглавленное Этюд в багровых тонах, и показал его Холмсу. Несмотря на позднейшую критику [2. Знак четырех], Холмс получил настолько сильное впечатление, что предложил (или согласился с предложением), чтобы отныне Уотсон вел записи о его наиболее интересных и важных делах. С этого времени Уотсон стал полномочным хроникером Холмса, хотя его первенец, Этюд в багровых тонах, не был опубликован до 1887 года.
В марте 1882 года происходит случай с Желтым лицом. Как и во многих более ранних случаях, Уотсон указывает сезон, но возлагает на нас обязанность уточнить год. Кое-какие детали указывают на то, что это было очень раннее дело. Нам сообщается, что Холмс редко занимался тренировкой ради тренировки, но однажды ранней весной он был в такой расслабленности, что отправился с Уотсоном прогуляться в парк, где на вязах пробивались первые хрупкие зеленые побеги. Было около пяти, когда они вернулись, чтобы обнаружить, что упустили нового клиента. Устав ждать, он ушел, оставив после себя лишь трубку. Трубки для Холмса, конечно, оказалось вполне достаточно, чтобы осуществить сказочно точную реконструкцию портрета клиента. Но реконструированный клиент все же отсутствовал, и Холмс с упреком заметил Уотсону: Вот вам и погуляли среди дня!
Видимо, это был первый случай, когда они стали прогульщиками. На протяжении 1881 года Холмс оставался дома, когда не занимался каким-либо делом, чтобы не упустить многообещающего клиента. Было бы чрезмерным требовать от него ограничиваться пределами своей квартиры в течение двух лет подряд, чтобы получить два полных года от января 1881-го до марта 1883-го. Мы с уверенностью можем принять предположение, что он поддался искушению в первый заманчивый весенний день 1882 года.
Следующее свидетельство того, что это очень ранний случай, содержится в восклицании Холмса: Мне позарез нужно какое-нибудь дело [3. В переводе Н.Вольпин – какое-нибудь интересное дело. – Прим. перев.]. Это был кризис. Холмс еще не утвердился на своих позициях полностью. Вскоре его репутация стала такой, что плохие периоды, когда клиенты были редкостью, остались в прошлом.
Он помнил, что дела, которые он вел, оканчивались провалом и до того, как он переехал на Бейкер-стрит, но, возможно, это была первая неудача после того, как началось его знакомство с Уотсоном. Отсюда его последнее замечание, обращенное к доктору: Если вам когда-нибудь покажется, что я слишком полагаюсь на свои способности или уделяю случаю меньше старания, чем он того заслуживает, пожалуйста, шепните мне на ухо: ‘Норбери’ – и вы меня чрезвычайно этим обяжете.
Летом того же года последовал Случай с переводчиком. Здесь нам снова сообщают о сезоне, но заставляют дедуцировать год. Здесь мы впервые встречаемся со старшим братом Шерлока, Майкрофтом, кем-то вроде Шерлока на государственной службе, равным ему в наблюдении и дедукции, но без его энергии или честолюбия. Он не может побеспокоить себя ради проверки своих выводов и скорее согласится, чтобы его считали неправым, чем причинит себе беспокойство, доказывая, что был прав. Он может решить проблему, но не в состоянии разрабатывать практические вопросы, которые необходимы, чтобы довести дело для суда и вынесения приговора.
Ясно, что с таким человеком можно было сделать лишь одно. Он должен был быть помещен под полный контроль британского правительства. В действительности, как определяет Холмс, он и есть само британское правительство [4. В переводе новеллы Чертежи Брюса-Партингтона, выполненном Н.Дехтеревой, – подчас он и есть само…. – Прим. перев.]. В самом центре лабиринта Уайтхолла находился Майкрофт, контролирующий и направляющий все. Ему вручают заключения всех департаментов, он тот центр, та расчетная палата, где подводится общий баланс. Остальные являются специалистами в той или иной области, его специальность – знать все. Предположим, какому-то министру требуются некоторые сведения касательно военного флота, Индии, Канады и проблемы биметаллизма. Запрашивая поочередно соответствующие департаменты, он может получить все необходимые факты, но только Майкрофт способен тут же дать им правильное освещение и установить их взаимосвязь. … Не раз одно его слово решало вопрос государственной политики [5. Чертежи Брюса-Партингтона].
Майкрофт Холмс, кажется, родился слишком рано. Живи он пятьюдесятью годами позже, он бы оказался в мире, более подходящем для его талантов.
Особая роль Майкрофта в британской политике не была раскрыта Уотсоном во времена Случая с переводчиком. В тот раз он был представлен всего лишь как человек, который ревизует книги некоторых правительственных департаментов. Шерлок ждал до случая с Чертежами Брюса-Партингтона, который имел место на третьей неделе ноября 1895 года, прежде чем посвятил Уотсона в тайну. К 1895 году Уотсон располагал лишь смутным воспоминанием о Случае с переводчиком, которое наводит на мысль, что между этими двумя делами должен был располагаться весьма продолжительный промежуток.
Причины такой таинственности Шерлок объясняет следующим образом: В то время я знал вас недостаточно близко. Приходится держать язык за зубами, когда речь заходит о делах государственного масштаба. Это, как мы полагаем, дает нам основание нас отнести это дело к 1882 году. К этому времени они жили на одной квартире около восемнадцати месяцев. Если бы к концу первых двух лет Холмс испытывал сомнения относительно своего товарища, он, возможно, принял бы меры, чтобы ограничить их сотрудничество, и покинул бы Бейкер-стрит. Ко времени дела о Конце Чарльза Огастеса Милвертона Холмс приобрел такую уверенность в благоразумии Уотсона, что показал ему в витрине магазина фотографию женщины, которую они оба видели в момент совершения ею убийства, при этом под фотографией стояло имя жены известного аристократа и государственного деятеля. Это было, как мы покажем через некоторое время, в январе 1883 года.
Третье основание для того, чтобы не относить это дело к периоду позже лета 1882-го, мы находим в первом предложении: За все мое долгое и близкое знакомство с мистером Шерлоком Холмсом я не слышал от него ни слова о его родне и едва ли хоть что-нибудь о его детских и отроческих годах. Восемнадцать месяцев в самом деле долгое время для того, чтобы жить с человеком под одной крышей и не узнать, что у него есть брат. Удлинить этот период еще на год невозможно, разве только у Холмса были причины скрывать своего брата, а в этом случае он не предъявил бы его никогда.
Против этих трех оснований отнести дело к лету 1882-го можно представить слова, сказанные Майкрофтом Уотсону. С тех пор, как вы стали биографом Шерлока, я слышу о нем повсюду. Поскольку первая публикация, Этюд в багровых тонах, появилась в декабре 1887-го, это замечание не могло быть сделано по меньшей мере до 1888-го. Но к этому моменту Уотсон женился и не жил на Бейкер-стрит, чего нельзя сказать о Случае с переводчиком.
Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что не Майкрофт сделал Уотсону этот комплимент, а какой-либо клиент Холмса, и произошло это вскоре после того, как отчеты Уотсона начали публиковаться. Уотсон был польщен и захотел зафиксировать эти слова, признававшие за ним вклад, который он внес в формирование репутации Холмса. Однако, к несчастью, этот клиент советовался с Холмсом по поводу глупого, неинтересного дела, о котором Уотсон не имел повода рассказать. Соответственно он, сделав выписку из своих заметок, перенес эпизод из дела, случившегося в тот раз, в Случай с переводчиком. Мы не можем осуждать его за это.
Следующие два дела, которые нас интересуют, ранее не рассматривались в одном ряду с предыдущими, но могут быть разобраны вместе с ними, поскольку имеют несколько точек пересечения. Это Конец Чарльза Огастеса Милвертона и Пестрая лента. В каждом из них мы встречаем попавшую в беду леди, которую преследует демонический мерзавец; в каждом находим более или менее незаконное проникновение Холмса и Уотсона в дом злодея, и в каждом полная волнений ночь достигает кульминации в момент насильственной и неожиданной смерти злодея.
Милвертон сталкивает нас с проблемой того же рода, что Желтое лицо и Случай с переводчиком. Уотсон по видимости не женат и живет на Бейкер-стрит. Но выбор у нас здесь даже больший, чем в двух указанных случаях, потому что оба этих произведения были опубликованы в 1893-м и, следовательно, должны повествовать о периоде до первого брака Уотсона, Милвертон же был опубликован в 1904 году и, следовательно, его события могли иметь место после окончания первого брака. Единственная доступная нам информация, как обычно, время года. Это зима.
Пестрая лента по контрасту не представляет собой проблемы. Дело произошло в апреле 1883-го, это одна из немногих бесспорных дат раннего периода.
Теперь рассмотрим в каждом случае сцену, которая происходит, когда принимается решение проникнуть в лагерь врага. В Пестрой ленте Холмс почти беспечен, когда говорит, что они должны провести ночь в доме доктора Гримсби Ройлотта в Сток-Моране, графство Суррей.
– Право, не знаю, брать ли вас сегодня ночью с собой! Дело-то очень опасное.
– А я могу быть полезен вам?
– Ваша помощь может оказаться неоценимой.
– Тогда я непременно пойду.
– Спасибо.
На этом, без дальнейших возражений, дело и оканчивается. Сравните это с конференцией, которая имеет место, когда принято схожее решение проникнуть в дом Чарльза Милвертона, Аплдор-Тауэрс в Хемстеде. Она описывается более чем на двух страницах. Уотсон потрясен этой идеей и просит Холмса подумать о том, что он делает. Следует долгая дискуссия. Холмс все же решает идти. Тогда Уотсон заявляет, что он тоже идет. Теперь очередь Холмса протестовать, но Уотсон стоит на своем и грозит Холмсу выдать его полиции, если тот не разрешит сопровождать его. Вы не можете мне помочь, говорит Холмс. (Сравните с: Ваша помощь может оказаться неоценимой). Наконец решено, что оба пойдут, и с волнением и энтузиазмом двух людей, осуществляющих свое первое незаконное вторжение, они погружаются в оживленный разговор о технических деталях никелированных фомок, алмаза для резания стекла, отмычек, бесшумных башмаков и масок из черного шелка.
Но каков был сравнительный риск двух этих предприятий? Исследуем вопрос об обитателях двух домов. В Аплдор-Тауэрс обитал Чарльз Огастес Милвертон, внешне напоминающий мистера Пиквика, но (в отличие от мистера Уинкля) знавший, как обращаться с ружьем. Здесь имелась довольно грозная собака, но Холмс, возможно помня о своем опыте общения с собакой в колледже, позаботился заранее переодеться рабочим и завести знакомство с горничной Милвертона Агатой с тем результатом, что юная леди, по очевидным причинам, побеспокоилась, чтобы животное рано запирали на ночь. Вдобавок штат Милвертона включал большое количество верных секретарей, горничных и помощников садовника.
Личный состав Сток-Морана возглавляет доктор Гримсби Ройлотт в черной шляпе, сюртуке, высоких гамашах и с охотничьим хлыстом. Его шляпа задевает косяк входной двери, так что его рост не может быть меньше шести футов. Его большое лицо было иссушено тысячей морщин, сожжено дожелта солнцем и отмечено каждой дурной страстью, в то время как его глубоко посаженные желчные глаза и высокий, тонкий, костистый нос придавали ему вид хищной птицы. Он владел гепардом, у которого была обескураживающая привычка выть в саду по ночам. Следующий в списке – павиан, похожий на отвратительного и перекошенного ребенка, также ночной завсегдатай сада. Последняя по списку, но не по значению – сама смертельная пестрая лента.
Будет ли какой-нибудь разумный взломщик колебаться, выбирая между двумя домами? Лучше давайте ему каждый раз знакомые ужасы Хемстеда, чем зоопарк Сток-Морана!
Почему же тогда Холмс и Уотсон гораздо больше суетятся из-за Хемстеда, чем из-за Сток-Морана? Очевидно, потому, что вылазка в Хемстед была их первым деянием такого рода и, выйдя из него невредимыми, они отправляются в Сток-Моран с уверенностью опытных людей.
Это означает, что эпизод с Милвертоном имел место до апреля 1883-го года. Но он вряд ли мог иметь место раньше только что окончившейся зимы, потому что Холмс говорит: Мы несколько лет жили в одной комнате. К этому времени они жили в ней приблизительно два года – период, который едва ли можно обозначить выражением несколько лет при обычном стиле речи. Но представления Уотсона о времени всегда были скорее неопределенными, и есть возможность, что он неточно цитирует Холмса, который на самом деле сказал некоторое время.
На этом этапе, может быть, будет удобно рассмотреть доказательство мистера Белла, который настаивал, что правильная дата дела Милвертона – февраль 1884-го. Во-первых, он полагает, что оно случилось в первые годы, когда Холмс и Уотсон были еще достаточно молоды, чтобы взобраться на стену высотой в шесть футов и пробежать две мили через Хемстедскую пустошь, не останавливаясь, хотя и были одеты во фраки и пальто. Хотя мы согласны, что в это время они были молодыми людьми, очень сомнительно, чтобы бег в две мили без остановки мог иметь место. Потому что Холмса и Уотсона, видимо, не преследовали за пределами сада, и, хотя человек может пробежать четверть мили, прежде чем обнаружит, что за ним не гонятся, бег в две мили без остановки в таких обстоятельствах был бы фантастикой. Когда Уотсон подробно описывал дело много лет спустя, его память, возможно, сыграла с ним шутку, которая и привела к этому преувеличению.
Из-за выражения несколько лет мистер Белл считает, что 1883-й год – слишком ранняя дата, и, исключая неподходящие даты, доходит до февраля 1884-го. Мы можем только повторить, что нельзя поверить, будто два человека, так успешно справившиеся с Пестрой лентой в апреле 1883-го, могли столько спорить, прежде чем помериться силами с Милвертоном десятью месяцами позже.
Теперь нужно рассмотреть метод мистера Белла при определении месяца, который должен быть декабрем, январем или февралем. Сначала он исключает декабрь любого года на том основании, что браки редко заключаются в Рождественский пост. Напомним, что граф Доверкорт и леди Ева Брэкуэлл должны были пожениться 18-го числа текущего месяца, а 18-е декабря выпадает на Рождественский пост. Тут мы снова должны вступить в прения. Исследование объявлений о браках в Таймс, опубликованных в течение этого периода, показывает, что многие браки заключались в течение Рождественского поста. Их было, может быть, несколько меньше, чем в январе и феврале, но и это не очевидно. Нет какого бы то ни было повода принять гипотезу, что граф или его невеста были очень ортодоксальны в соблюдении религиозных предписаний. Декабрь не может быть исключен на этих или других основаниях.
С оставшейся частью доказательства мистера Белла мы полностью согласны. Он указывает, что месяц должен был быть таким, где 13-е, 14-е и 18-е были буднями. Это дедуцируется следующим образом:
13-е. Милвертон говорит Холмсу, что если деньги не будут уплачены 14-го, 18-го свадьбы не будет. Когда решено проникнуть к Милвертону, Холмс говорит, что следующий день будет последним, когда можно уплатить. Вторжение, следовательно, было осуществлено в ночь после 13-го, которое должно быть будним днем, потому что Холмс и Уотсон надевают фраки, чтобы иметь вид людей, возвращающихся из театра.
14-е. Утром, следующим за вторжением, Холмс берет Уотсона в магазин на Оксфорд-стрит и показывает ему фотографию леди, которую они видели прошлой ночью. Это не могло случиться в воскресенье, потому что в викторианские времена ставни в магазине были бы опущены.
18-е. День свадьбы.
Мы уже представили доказательства для тезиса, что дело произошло зимой 1882-го – 1883-го. Все, что теперь остается, – это приложить произведенное исследование к трем рассматриваемым месяцам. Если мы так поступим, январь и февраль отпадут. Следовательно, событие, которое всегда будет памятным в истории Хемстеда, произошло в декабре 1882-го.

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

URL
   

Красная жатва

главная