• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
08:05 

Начало восьмидесятых

Уотсон был ранен в битве при Майванде, которая состоялась в июле 1880-го года. После этого он, как мы уже видели, прибыл в Лондон и одним зимним днем познакомился с Холмсом. Следовательно, это было предположительно в 1881 году, хотя на самом деле нам не говорят этого прямо. Все, что мы знаем, – это, что письмо Грегсона, которое привело к событиям, описанным в Этюде в багровых тонах, пришло 4 марта [1. В русском переводе Н.Треневой ошибочно указано 14-е число. – Прим. перев.]. Перед тем как Уотсон упоминает это письмо, он рассказывает нам, что в первую неделю к нам никто не заглядывал; в другом пассаже сообщается, что неделя шла за неделей. Это означает, что они сняли свое жилье на Бейкер-стрит приблизительно в конце января 1881 года.

Помимо факта, что это дело было первым, в котором принял участие Уотсон, главный его интерес заключается в том, с каким энтузиазмом погружается в проблему Скотленд-Ярд. Возможно, его сотрудники хотели произвести впечатление на своих заокеанских коллег, продемонстрировав, что способны найти убийцу Еноха Дж. Дреббера из Кливленда в Огайо. Но независимо от того, повлияло ли на это дело англо-американское соперничество, Скотленд-Ярд выбрал уникальную линию поведения, выдвинув для проведения дела двух своих лучших сотрудников, Лестрейда и Грегсона. Благодаря Холмсу убийца был найден, но, видимо, власти были не удовлетворены итогом дела, потому что эксперимент больше не повторялся. После этого Лестрейд и Грегсон пошли каждый своим путем, и мы больше никогда не находим их участвующими в одном и том же деле.
Возможно, на этой стадии уместно сказать несколько слов о Скотленд-Ярде и его представителях. Из них Дж.Лестрейд наиболее важен. Мы встречаемся с ним в описаниях по меньшей мере двенадцати дел. При этом он все еще в полном расцвете сил в 1902 году, во время истории с Тремя Гарридебами, хотя, если верить его собственным словам, он находился на службе уже двадцать лет в 1881 году, когда происходило действие Этюда в багровых тонах. К тому моменту, когда мы прощаемся с этим маленьким человечком, наделенным крысьей физиономией, мы знаем его уже почти так же хорошо, как и самого Уотсона, и с годами наша привязанность к нему возрастает. Он неизменно нуждается в том, чтобы Холмс направил его на верный путь, но после этого проявляет упорство и цепкость бульдога и, как не раз обнаруживал Холмс, он бесценный человек, когда вместе с ним попадаешь в переплет.
Следом за Лестрейдом, но далеко позади него, плетутся дородный Тобиас Грегсон и молодой Стэнли Хопкинс, восходящая звезда девяностых, каждый из которых участвует в расследовании четырех дел. Брэдстрит и агрессивный Питер Этелни Джонс встречаются дважды, из дюжины других инспекторов каждый появляется один раз.
Бедный Скотленд-Ярд! Его сотрудники неизменно сворачивают на ложный путь. Единственное, чему они научились за долгие годы, – это тому, что в беде на Холмса всегда можно положиться. Ироническое отношение профессионала по отношению к эксцентричному, но довольно удачливому любителю постепенно уступает место вынужденному уважению и восхищению. Грегсон в Алом кольце гораздо более уважительный коллега, чем Грегсон из Этюда в багровых тонах. Даже грубый Этелни Джонс из Знака четырех становится заметно мягче, когда мы вновь встречаем его тремя годами позже в Союзе рыжих. Но, возможно, лучший пример – добровольное воздаяние должного Холмсу Лестрейдом после успешного завершения дела о Шести Наполеонах.
Много раз убеждался я в ваших необычайных способностях, мистер Холмс, но такого мастерства мне еще встречать не приходилось. Мы в Скотленд-Ярде не завидуем вам. Нет, сэр. Мы вами гордимся. И если вы завтра придете туда, все, начиная от самого опытного инспектора и кончая юнцом констеблем, с радостью пожмут вашу руку.
Но если они и научились ценить Холмса по заслугам, то больше они не научились ничему. В 1903 году, когда Холмс уходит на покой, у них нет других идей касательно способов поиска преступников, кроме тех, что у них были в 1878 году, когда Холмс впервые привлек их внимание. Несмотря на его советы, они потерпели полную неудачу в попытках овладеть его методами, и можно сделать тягостный вывод, что после 1903 года количество не пойманных преступников в Лондоне и других местах должно было заметно возрасти.
Если еще раз вернуться к Уотсону, то надо сказать, что Этюд в багровых тонах раскрыл ему глаза на дивный новый мир. Ожидая, когда его здоровье пойдет на поправку, а на горизонте появится выгодная практика, он решил написать отчет о деле, в котором недавно принял участие. Он неторопливо занимался этим на протяжении 1881 года и в течение этого года принимал весьма небольшое или вовсе никакого участия в деятельности Холмса.
Поскольку сам он нигде прямо не говорит о том, что 1881 год прошел именно так, это возлагает на нас обязанность обосновать наше предположение. В качестве обоснования мы предлагаем явно подразумеваемый подтекст пассажа, открывающего Пять апельсиновых зернышек.
Когда я просматриваю свои заметки о Шерлоке Холмсе за период с 1882 по 1890 год, я нахожу так много интересных и необычных дел, что просто не знаю, какие выбрать.
Почему пропущен 1881-й? Очевидно, потому, что Этюд в багровых тонах был единственным делом этого года, о котором у Уотсона были заметки. После этого дела ему больше не было необходимо тактично удаляться в спальню, когда к Холмсу приходил клиент, как это вошло у него в привычку в течение первых недель. Из Желтого лица, действие которого происходит в следующем году, мы узнаем, что он присутствовал при многих таких беседах. Но, возможно, он не принимал участия в дальнейших событиях и, во всяком случае, не оставил о них заметок. Идея постоянного партнерства еще не пришла на ум ни Холмсу, ни Уотсону.
К концу года он окончил свое повествование, озаглавленное Этюд в багровых тонах, и показал его Холмсу. Несмотря на позднейшую критику [2. Знак четырех], Холмс получил настолько сильное впечатление, что предложил (или согласился с предложением), чтобы отныне Уотсон вел записи о его наиболее интересных и важных делах. С этого времени Уотсон стал полномочным хроникером Холмса, хотя его первенец, Этюд в багровых тонах, не был опубликован до 1887 года.
В марте 1882 года происходит случай с Желтым лицом. Как и во многих более ранних случаях, Уотсон указывает сезон, но возлагает на нас обязанность уточнить год. Кое-какие детали указывают на то, что это было очень раннее дело. Нам сообщается, что Холмс редко занимался тренировкой ради тренировки, но однажды ранней весной он был в такой расслабленности, что отправился с Уотсоном прогуляться в парк, где на вязах пробивались первые хрупкие зеленые побеги. Было около пяти, когда они вернулись, чтобы обнаружить, что упустили нового клиента. Устав ждать, он ушел, оставив после себя лишь трубку. Трубки для Холмса, конечно, оказалось вполне достаточно, чтобы осуществить сказочно точную реконструкцию портрета клиента. Но реконструированный клиент все же отсутствовал, и Холмс с упреком заметил Уотсону: Вот вам и погуляли среди дня!
Видимо, это был первый случай, когда они стали прогульщиками. На протяжении 1881 года Холмс оставался дома, когда не занимался каким-либо делом, чтобы не упустить многообещающего клиента. Было бы чрезмерным требовать от него ограничиваться пределами своей квартиры в течение двух лет подряд, чтобы получить два полных года от января 1881-го до марта 1883-го. Мы с уверенностью можем принять предположение, что он поддался искушению в первый заманчивый весенний день 1882 года.
Следующее свидетельство того, что это очень ранний случай, содержится в восклицании Холмса: Мне позарез нужно какое-нибудь дело [3. В переводе Н.Вольпин – какое-нибудь интересное дело. – Прим. перев.]. Это был кризис. Холмс еще не утвердился на своих позициях полностью. Вскоре его репутация стала такой, что плохие периоды, когда клиенты были редкостью, остались в прошлом.
Он помнил, что дела, которые он вел, оканчивались провалом и до того, как он переехал на Бейкер-стрит, но, возможно, это была первая неудача после того, как началось его знакомство с Уотсоном. Отсюда его последнее замечание, обращенное к доктору: Если вам когда-нибудь покажется, что я слишком полагаюсь на свои способности или уделяю случаю меньше старания, чем он того заслуживает, пожалуйста, шепните мне на ухо: ‘Норбери’ – и вы меня чрезвычайно этим обяжете.
Летом того же года последовал Случай с переводчиком. Здесь нам снова сообщают о сезоне, но заставляют дедуцировать год. Здесь мы впервые встречаемся со старшим братом Шерлока, Майкрофтом, кем-то вроде Шерлока на государственной службе, равным ему в наблюдении и дедукции, но без его энергии или честолюбия. Он не может побеспокоить себя ради проверки своих выводов и скорее согласится, чтобы его считали неправым, чем причинит себе беспокойство, доказывая, что был прав. Он может решить проблему, но не в состоянии разрабатывать практические вопросы, которые необходимы, чтобы довести дело для суда и вынесения приговора.
Ясно, что с таким человеком можно было сделать лишь одно. Он должен был быть помещен под полный контроль британского правительства. В действительности, как определяет Холмс, он и есть само британское правительство [4. В переводе новеллы Чертежи Брюса-Партингтона, выполненном Н.Дехтеревой, – подчас он и есть само…. – Прим. перев.]. В самом центре лабиринта Уайтхолла находился Майкрофт, контролирующий и направляющий все. Ему вручают заключения всех департаментов, он тот центр, та расчетная палата, где подводится общий баланс. Остальные являются специалистами в той или иной области, его специальность – знать все. Предположим, какому-то министру требуются некоторые сведения касательно военного флота, Индии, Канады и проблемы биметаллизма. Запрашивая поочередно соответствующие департаменты, он может получить все необходимые факты, но только Майкрофт способен тут же дать им правильное освещение и установить их взаимосвязь. … Не раз одно его слово решало вопрос государственной политики [5. Чертежи Брюса-Партингтона].
Майкрофт Холмс, кажется, родился слишком рано. Живи он пятьюдесятью годами позже, он бы оказался в мире, более подходящем для его талантов.
Особая роль Майкрофта в британской политике не была раскрыта Уотсоном во времена Случая с переводчиком. В тот раз он был представлен всего лишь как человек, который ревизует книги некоторых правительственных департаментов. Шерлок ждал до случая с Чертежами Брюса-Партингтона, который имел место на третьей неделе ноября 1895 года, прежде чем посвятил Уотсона в тайну. К 1895 году Уотсон располагал лишь смутным воспоминанием о Случае с переводчиком, которое наводит на мысль, что между этими двумя делами должен был располагаться весьма продолжительный промежуток.
Причины такой таинственности Шерлок объясняет следующим образом: В то время я знал вас недостаточно близко. Приходится держать язык за зубами, когда речь заходит о делах государственного масштаба. Это, как мы полагаем, дает нам основание нас отнести это дело к 1882 году. К этому времени они жили на одной квартире около восемнадцати месяцев. Если бы к концу первых двух лет Холмс испытывал сомнения относительно своего товарища, он, возможно, принял бы меры, чтобы ограничить их сотрудничество, и покинул бы Бейкер-стрит. Ко времени дела о Конце Чарльза Огастеса Милвертона Холмс приобрел такую уверенность в благоразумии Уотсона, что показал ему в витрине магазина фотографию женщины, которую они оба видели в момент совершения ею убийства, при этом под фотографией стояло имя жены известного аристократа и государственного деятеля. Это было, как мы покажем через некоторое время, в январе 1883 года.
Третье основание для того, чтобы не относить это дело к периоду позже лета 1882-го, мы находим в первом предложении: За все мое долгое и близкое знакомство с мистером Шерлоком Холмсом я не слышал от него ни слова о его родне и едва ли хоть что-нибудь о его детских и отроческих годах. Восемнадцать месяцев в самом деле долгое время для того, чтобы жить с человеком под одной крышей и не узнать, что у него есть брат. Удлинить этот период еще на год невозможно, разве только у Холмса были причины скрывать своего брата, а в этом случае он не предъявил бы его никогда.
Против этих трех оснований отнести дело к лету 1882-го можно представить слова, сказанные Майкрофтом Уотсону. С тех пор, как вы стали биографом Шерлока, я слышу о нем повсюду. Поскольку первая публикация, Этюд в багровых тонах, появилась в декабре 1887-го, это замечание не могло быть сделано по меньшей мере до 1888-го. Но к этому моменту Уотсон женился и не жил на Бейкер-стрит, чего нельзя сказать о Случае с переводчиком.
Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что не Майкрофт сделал Уотсону этот комплимент, а какой-либо клиент Холмса, и произошло это вскоре после того, как отчеты Уотсона начали публиковаться. Уотсон был польщен и захотел зафиксировать эти слова, признававшие за ним вклад, который он внес в формирование репутации Холмса. Однако, к несчастью, этот клиент советовался с Холмсом по поводу глупого, неинтересного дела, о котором Уотсон не имел повода рассказать. Соответственно он, сделав выписку из своих заметок, перенес эпизод из дела, случившегося в тот раз, в Случай с переводчиком. Мы не можем осуждать его за это.
Следующие два дела, которые нас интересуют, ранее не рассматривались в одном ряду с предыдущими, но могут быть разобраны вместе с ними, поскольку имеют несколько точек пересечения. Это Конец Чарльза Огастеса Милвертона и Пестрая лента. В каждом из них мы встречаем попавшую в беду леди, которую преследует демонический мерзавец; в каждом находим более или менее незаконное проникновение Холмса и Уотсона в дом злодея, и в каждом полная волнений ночь достигает кульминации в момент насильственной и неожиданной смерти злодея.
Милвертон сталкивает нас с проблемой того же рода, что Желтое лицо и Случай с переводчиком. Уотсон по видимости не женат и живет на Бейкер-стрит. Но выбор у нас здесь даже больший, чем в двух указанных случаях, потому что оба этих произведения были опубликованы в 1893-м и, следовательно, должны повествовать о периоде до первого брака Уотсона, Милвертон же был опубликован в 1904 году и, следовательно, его события могли иметь место после окончания первого брака. Единственная доступная нам информация, как обычно, время года. Это зима.
Пестрая лента по контрасту не представляет собой проблемы. Дело произошло в апреле 1883-го, это одна из немногих бесспорных дат раннего периода.
Теперь рассмотрим в каждом случае сцену, которая происходит, когда принимается решение проникнуть в лагерь врага. В Пестрой ленте Холмс почти беспечен, когда говорит, что они должны провести ночь в доме доктора Гримсби Ройлотта в Сток-Моране, графство Суррей.
– Право, не знаю, брать ли вас сегодня ночью с собой! Дело-то очень опасное.
– А я могу быть полезен вам?
– Ваша помощь может оказаться неоценимой.
– Тогда я непременно пойду.
– Спасибо.
На этом, без дальнейших возражений, дело и оканчивается. Сравните это с конференцией, которая имеет место, когда принято схожее решение проникнуть в дом Чарльза Милвертона, Аплдор-Тауэрс в Хемстеде. Она описывается более чем на двух страницах. Уотсон потрясен этой идеей и просит Холмса подумать о том, что он делает. Следует долгая дискуссия. Холмс все же решает идти. Тогда Уотсон заявляет, что он тоже идет. Теперь очередь Холмса протестовать, но Уотсон стоит на своем и грозит Холмсу выдать его полиции, если тот не разрешит сопровождать его. Вы не можете мне помочь, говорит Холмс. (Сравните с: Ваша помощь может оказаться неоценимой). Наконец решено, что оба пойдут, и с волнением и энтузиазмом двух людей, осуществляющих свое первое незаконное вторжение, они погружаются в оживленный разговор о технических деталях никелированных фомок, алмаза для резания стекла, отмычек, бесшумных башмаков и масок из черного шелка.
Но каков был сравнительный риск двух этих предприятий? Исследуем вопрос об обитателях двух домов. В Аплдор-Тауэрс обитал Чарльз Огастес Милвертон, внешне напоминающий мистера Пиквика, но (в отличие от мистера Уинкля) знавший, как обращаться с ружьем. Здесь имелась довольно грозная собака, но Холмс, возможно помня о своем опыте общения с собакой в колледже, позаботился заранее переодеться рабочим и завести знакомство с горничной Милвертона Агатой с тем результатом, что юная леди, по очевидным причинам, побеспокоилась, чтобы животное рано запирали на ночь. Вдобавок штат Милвертона включал большое количество верных секретарей, горничных и помощников садовника.
Личный состав Сток-Морана возглавляет доктор Гримсби Ройлотт в черной шляпе, сюртуке, высоких гамашах и с охотничьим хлыстом. Его шляпа задевает косяк входной двери, так что его рост не может быть меньше шести футов. Его большое лицо было иссушено тысячей морщин, сожжено дожелта солнцем и отмечено каждой дурной страстью, в то время как его глубоко посаженные желчные глаза и высокий, тонкий, костистый нос придавали ему вид хищной птицы. Он владел гепардом, у которого была обескураживающая привычка выть в саду по ночам. Следующий в списке – павиан, похожий на отвратительного и перекошенного ребенка, также ночной завсегдатай сада. Последняя по списку, но не по значению – сама смертельная пестрая лента.
Будет ли какой-нибудь разумный взломщик колебаться, выбирая между двумя домами? Лучше давайте ему каждый раз знакомые ужасы Хемстеда, чем зоопарк Сток-Морана!
Почему же тогда Холмс и Уотсон гораздо больше суетятся из-за Хемстеда, чем из-за Сток-Морана? Очевидно, потому, что вылазка в Хемстед была их первым деянием такого рода и, выйдя из него невредимыми, они отправляются в Сток-Моран с уверенностью опытных людей.
Это означает, что эпизод с Милвертоном имел место до апреля 1883-го года. Но он вряд ли мог иметь место раньше только что окончившейся зимы, потому что Холмс говорит: Мы несколько лет жили в одной комнате. К этому времени они жили в ней приблизительно два года – период, который едва ли можно обозначить выражением несколько лет при обычном стиле речи. Но представления Уотсона о времени всегда были скорее неопределенными, и есть возможность, что он неточно цитирует Холмса, который на самом деле сказал некоторое время.
На этом этапе, может быть, будет удобно рассмотреть доказательство мистера Белла, который настаивал, что правильная дата дела Милвертона – февраль 1884-го. Во-первых, он полагает, что оно случилось в первые годы, когда Холмс и Уотсон были еще достаточно молоды, чтобы взобраться на стену высотой в шесть футов и пробежать две мили через Хемстедскую пустошь, не останавливаясь, хотя и были одеты во фраки и пальто. Хотя мы согласны, что в это время они были молодыми людьми, очень сомнительно, чтобы бег в две мили без остановки мог иметь место. Потому что Холмса и Уотсона, видимо, не преследовали за пределами сада, и, хотя человек может пробежать четверть мили, прежде чем обнаружит, что за ним не гонятся, бег в две мили без остановки в таких обстоятельствах был бы фантастикой. Когда Уотсон подробно описывал дело много лет спустя, его память, возможно, сыграла с ним шутку, которая и привела к этому преувеличению.
Из-за выражения несколько лет мистер Белл считает, что 1883-й год – слишком ранняя дата, и, исключая неподходящие даты, доходит до февраля 1884-го. Мы можем только повторить, что нельзя поверить, будто два человека, так успешно справившиеся с Пестрой лентой в апреле 1883-го, могли столько спорить, прежде чем помериться силами с Милвертоном десятью месяцами позже.
Теперь нужно рассмотреть метод мистера Белла при определении месяца, который должен быть декабрем, январем или февралем. Сначала он исключает декабрь любого года на том основании, что браки редко заключаются в Рождественский пост. Напомним, что граф Доверкорт и леди Ева Брэкуэлл должны были пожениться 18-го числа текущего месяца, а 18-е декабря выпадает на Рождественский пост. Тут мы снова должны вступить в прения. Исследование объявлений о браках в Таймс, опубликованных в течение этого периода, показывает, что многие браки заключались в течение Рождественского поста. Их было, может быть, несколько меньше, чем в январе и феврале, но и это не очевидно. Нет какого бы то ни было повода принять гипотезу, что граф или его невеста были очень ортодоксальны в соблюдении религиозных предписаний. Декабрь не может быть исключен на этих или других основаниях.
С оставшейся частью доказательства мистера Белла мы полностью согласны. Он указывает, что месяц должен был быть таким, где 13-е, 14-е и 18-е были буднями. Это дедуцируется следующим образом:
13-е. Милвертон говорит Холмсу, что если деньги не будут уплачены 14-го, 18-го свадьбы не будет. Когда решено проникнуть к Милвертону, Холмс говорит, что следующий день будет последним, когда можно уплатить. Вторжение, следовательно, было осуществлено в ночь после 13-го, которое должно быть будним днем, потому что Холмс и Уотсон надевают фраки, чтобы иметь вид людей, возвращающихся из театра.
14-е. Утром, следующим за вторжением, Холмс берет Уотсона в магазин на Оксфорд-стрит и показывает ему фотографию леди, которую они видели прошлой ночью. Это не могло случиться в воскресенье, потому что в викторианские времена ставни в магазине были бы опущены.
18-е. День свадьбы.
Мы уже представили доказательства для тезиса, что дело произошло зимой 1882-го – 1883-го. Все, что теперь остается, – это приложить произведенное исследование к трем рассматриваемым месяцам. Если мы так поступим, январь и февраль отпадут. Следовательно, событие, которое всегда будет памятным в истории Хемстеда, произошло в декабре 1882-го.

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

07:58 

Дом Холмса

Прежде чем мы отправимся дальше, нужно рассмотреть предварительную проблему, и это проблема места, а не времени. Где на Бейкер-стрит располагался дом 221Б?
С определенностью можно сказать одно. Здание, которое сегодня носит номер 221, никогда не было жилищем Шерлока Холмса. Потому что в те годы оно находилось не на Бейкер-стрит, а на Верхней Бейкер-стрит. В 1930 году Верхняя Бейкер-стрит слилась с Бейкер-стрит и дома на них были перенумерованы. В дальнейшем изложении мы будем называть дома теми номерами, которые они носят сейчас, а не теми, которые они имели во времена Холмса, и будем придерживаться этого же правила в случаях, когда улица изменила название.
Дальнейшее возражение против этого здания и № 111, выбранного доктором Греем К.Бриггсом из Сент-Луиса, заключается в том, что оба они находятся слишком близко к станции подземки Бейкер-стрит. Пассажир подземки не стал бы брать кэб, чтобы добраться до Холмса. Не успев сесть в кэб, он уже выходил бы из него. Оба здания в действительности расположены дальше к северу, как это следует из свидетельств Пустого дома и Берилловой диадемы.
Мы должны принять тот факт, что невозможно точно идентифицировать дом. Однако мы можем ограничить круг поисков. Процесс этого ограничения состоит из трех этапов:
Этап 1. Все доступные свидетельства указывают на то, что дом находился на западной стороне Бейкер-стрит в квартале, лежащем между Блэндфорд-стрит и Дорсет-стрит. Любое решение, которое выведет нас за пределы этого квартала, должно быть отброшено без размышлений.
Этап 2. Есть веские основания исключить все дома этого квартала, кроме №№ 59, 61 и 63.
Этап 3. Хотя очень мало оснований выбрать один из этих трех домов и у нас нет указаний на то, какие из них должны быть исключены, существует явное преимущество в пользу дома № 61.
Доказательства следующие:

Этап 1
(1) Дом находится к югу от Дорсет-стрит.

Источник этой информации – Берилловая диадема. Зимним утром, когда сугробы лежат на середине улицы, но убраны с тротуара, несчастный банкир, Александр Холдер, спешит вниз по Бейкер-стрит, чтобы посетить Холмса. Он рассказывает нам: Я добрался до Бейкер-стрит подземкой и всю дорогу от станции бежал: по такому снегу кэбы движутся очень медленно.
Таким образом, он предпринял путешествие, для которого в обычной ситуации взял бы кэб, и, так как Дорсет-стрит расположена лишь примерно в 300 ярдах от подземки, любое более короткое путешествие выглядит неправдоподобным, даже если учесть факт, что Холдер описывает себя как человека, который очень мало двигается.
Следующее свидетельство, помогающее нам определить северную границу участка как Дорсет-стрит, содержится в Пустом доме, который будет рассмотрен позже.
(2) Дом расположен к северу от Блэндфорд-стрит

Здесь наш авторитетный источник – Собака Баскервилей. После того как сэр Генри Баскервиль и доктор Мортимер покинули квартиру Холмса, тот, понимая, что враг сэра Генри, возможно, будет следить за ним, решил, что они с Уотсоном выберут эту же тактику. Но некоторое время было потеряно, пока знаменитый домашний халат был заменен на сюртук и была надета обувь, так что к тому времени, когда они достигли входной двери, доктор Мортимер и Баскервиль еще виднелись впереди, шагах в двухстах от нас. Они шли по направлению к Оксфорд-стрит. Отклонив предложение Уотсона догнать и остановить их, Холмс прибавил шагу, и расстояние между нами и нашими недавними посетителями мало-помалу сохранилось наполовину. Продолжая сохранять эту дистанцию, мы свернули за ними на Оксфорд-стрит и затем на Риджент-стрит.
Вторая пара, таким образом, опережала первую на сотню ярдов, когда первая пара достигла Оксфорд-стрит. Холмс и Уотсон достигли этого без спешки и не развивая непомерную скорость, чтобы не привлечь на улице внимание кого-либо, кто мог быть неизвестным врагом сэра Генри Баскервиля. Расстояние от Блэндфорд-стрит до Оксфорд-стрит составляет около 500 ярдов; эта цифра может быть принята за обозначение минимального расстояния, на котором в данных обстоятельствах может быть достигнут искомый выигрыш в сто ярдов.
Следующее свидетельство, помогающее определить южную границу как Блэндфорд-стрит, вновь содержится в Пустом доме.
(3) Дом расположен на западной стороне Бейкер-стрит.
Это с несомненностью ясно из информации, содержащейся в Пустом доме, где Холмс берет Уотсона в пустой дом, располагающийся на противоположной по отношению к их дому стороне Бейкер-стрит. Они подходят к нему с востока через Кавендиш-сквер, Манчестер-стрит и Бландфорд-стрит. С Бландфорд-стрит они повернули в неназванный узкий тупичок, дававший доступ к задней двери пустого дома. Лишь оказавшись в пустом доме и выглянув из окна, расположенного на фасаде, Уотсон к своему удивлению обнаружил, что они достигли Бейкер-стрит и что наша прежняя квартира расположена на противоположной стороне улицы. Соответственно пустой дом должен был располагаться на восточной стороне, а прежняя квартира на западной.
Далее скажем об идентификации узкого тупичка. Непосредственно перед тем, как Бландфорд-стрит переходит в Бейкер-стрит, можно указать на два таких тупичка, Бландфорд-мьюс на северной стороне и Кэндалл-мьюс на южной. Непохоже, что Холмс и Уотсон свернули во второй из них, так как начали свой путь на Кавендиш-сквер, расположенной к югу. Двигаясь с Кавендиш-сквер, они бы сделали ненужный крюк, когда повернули бы на Манчестер-стрит, вместо того чтобы продолжать идти прямо на Джордж-стрит. Холмс слишком хорошо знал свой Лондон, чтобы терять время и расстояние на таком маршруте. Человек, который мог путешествовать в хэнсомском кэбе темной ночью из театра Лицеум через Воксхолл-бридж до Колдхэрбор-лейн в Брикстоне и мог назвать своему спутнику название каждой улицы, через которую они проезжали [Знак четырех], знал и кратчайший путь в район, который находился на расстоянии броска камня от входной двери его дома.
Таким образом, узким тупичком должен быть Бландфорд-мьюс и, если это так, оба здания должны располагаться на участке Бейкер-стрит, лежащем между Бландфорд-стрит и Дорсет-стрит, пустой дом располагается на восточной стороне, а квартира Холмса на западной. Теперь мы можем перейти ко второму этапу.

Этап 2
Наш главный источник информации снова Собака Баскервилей. Можно отметить следующие пункты:
(1) Расстояние от Бландфорд-стрит до Дорсет-стрит – около 150 ярдов.
(2) Когда сэр Генри Баскервиль и его спутник посетили Холмса, за ними следил зловещий чернобородый противник сэра Генри. Оба ехали в кэбах и прибыли со стороны Оксфорд-стрит.
(3) Первый кэб остановился перед входом в дом Холмса. Второй кэб стоял по ту сторону улицы, т.е. на середине пути между квартирой Холмса и Бландфорд-стрит.
(4) Можно предположить, что между двумя кэбами было расстояние по меньшей мере в пятьдесят ярдов. Если бы второй из них приблизился к первому больше, возникла бы опасность привлечь внимание его пассажиров, что было бы последним, чего желал бы чернобородый джентльмен во втором кэбе.
(5) Первый кэб остановился не прямо напротив перекрестка Бейкер-стрит и Дорсет-стрит и даже не напротив второго дома от угла. Если бы он сделал так, кучер второго кэба мог бы определить цель его прибытия точно, когда позже был допрашиваем Холмсом. Он не мог сделать этого. Он едва мог сказать, что первый кэб приехал куда-то сюда.
Взгляд на прилагаемый план (этап 2) показывает: чтобы удовлетворить всем перечисленным фактам, дом должен располагаться примерно на расстоянии трех четвертей пути от Бландфорд-стрит к Дорсет-стрит; количество подходящих домов сокращается до зданий №№ 59, 61 и 63.

Этап 3
Так как разница между ними невелика, у нас нет оснований, чтобы продолжать удаление каких-либо из них. Однако, наверное, допустимо утверждать, что претензии № 61 как среднего из трех могут выглядеть наиболее обоснованными [По любопытному совпадению № 61 в настоящее время арендуется компанией Уокерс и Хольцапфель Лтд., в названии которой повторяются первые две буквы фамилии Уотсон и первые три – фамилии Холмс. Означает ли это, что призраки первых жильцов Бейкер-стрит вернулись, чтобы заняться новым делом?]. В таком случае возможно, что возле № 59 происходили события третьего и четвертого параграфов этапа 2, а возле № 63 – события параграфа пятого.
Здесь мы должны остановиться. Все три дома могут быть домом Холмса, но мы испытываем некоторую склонность отдать предпочтение № 61. Здесь обитали три знаменитых жильца этого неуловимого дома, Холмс, Уотсон и их верная домовладелица миссис Хадсон. Но почему бы не объединить эти здания друг с другом? Если бы мы невероятным образом вошли в состав органов управления Лондоном, мы бы предложили установить три памятные доски. Доска на № 61 была бы посвящена Холмсу, а те, что располагались бы на №№ 59 и 63, почтили бы память соответственно Уотсона и миссис Хадсон.

@темы: бейкер стрит, детектив, конан дойл, шерлок холмс

07:52 

Мой дорогой Уотсон

Тем, кто полагает, что век чудес прошел, я обычно предлагаю сделать следующее: создать карту Лондона, на которой будут отмечены (1) Бартс, (2) Критерион и (3) все места, лежащие между Бартс и Критерион, в которых можно выпить.
Мы имеем некоего X, работающего зимним утром 1881 года в химической лаборатории в Бартсе и раздумывающего, где найти человека, с которым можно разделить квартиру, недавно найденную на Бейкер-стрит; мы имеем Y, находящегося в баре Критерион и раздумывающего, где он может найти квартиру, менее дорогую, чем его теперешнее жилье; мы имеем Z, также в Бартсе, который вовсе не интересуется вопросом о квартире, а лишь раздумывает, куда ему пойти выпить перед обедом. Z знает об X и его нужде. Он также знает Y, но не видел его некоторое время. Каковы шансы того, что Z прямо и не отклоняясь проследует из Бартса в бар Критерион, избежит всех ловушек, ложных поворотов и ярмарок тщеславия, которые ждут его на пути, и с триумфом доставит Y обратно в Бартс?
Мы должны будем считать, что это просто невероятно, если, конечно, речь не идет о равенстве, в котором X = Холмсу, Y = Уотсону, а Z = молодому Стэмфорду, одному из великих посредников исторического масштаба.
Молодой Стэмфорд решил пойти в бар Критерион за своим аперитивом и встретил старого знакомого, при котором некогда исполнял обязанности ассистента в Бартсе, некоего Джона Г. Уотсона; его военная карьера недавно завершилась в результате полученной из джезаила огнестрельной раны в плечо [1. Этюд в багровых тонах], ногу [2. Знак четырех] или же в результате обеих этих ран, за которыми последовал приступ брюшного тифа в главном госпитале в Пешавере. С учетом этих обстоятельств он вряд ли может быть обвинен в преувеличении, когда говорит, что его рана была получена им в роковом сражении при Майванде.
Уотсон пригласил Стэмфорда в Холборн пообедать и за трапезой спросил его, не знает ли он комнат, подходящих для человека, кошелек которого не является его самым сильным местом. Стэмфорд сразу же предложил отправиться в Бартс. Великий момент наконец настал:
Доктор Уотсон, мистер Шерлок Холмс.
Что они подумали друг о друге в первый момент? Уотсон очень скоро после встречи в Бартсе сообщил свои впечатления о Холмсе. Холмс примерно в это же время дал краткое описание Уотсона с целью объяснить, как он понял, что тот недавно вернулся из Афганистана. Два наброска пером составляют интересный контраст. Вот Холмс, увиденный Уотсоном.
Ростом он был больше шести футов, но при своей необычайной худобе казался еще выше. Взгляд у него был острый, пронизывающий, если не считать тех периодов оцепенения, о которых говорилось выше; тонкий орлиный нос придавал его лицу выражение живой энергии и решимости. Квадратный, чуть выступающий вперед подбородок тоже говорил о решительном характере. Его руки были вечно в чернилах и в пятнах от разных химикалий, зато он обладал способностью удивительно деликатно обращаться с предметами…
А вот Уотсон, увиденный Холмсом.
Этот человек по типу – врач, но выправка у него военная. Значит, военный врач. Он только что приехал из тропиков – лицо у него смуглое, но это не природный оттенок его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможденное, – очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен в левую руку – держит ее неподвижно и немножко неестественно. Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане.

Так эта странно подобранная пара вместе обустроила свое жилье на Бейкер-стрит, № 221Б. Миссия Стэмфорда была завершена, и он навсегда исчезает из поля нашего зрения. Судя по имеющимся у нас сообщениям, ни Холмс, ни Уотсон больше никогда не обращались к нему. Это он создал Бейкер-стрит. Но Бейкер-стрит его не знала. Его последнее замечание Уотсону было пророческим. Могу держать пари, что он раскусит вас быстрее, чем вы его.
Действительно, Уотсону потребовалось довольно значительное время, чтобы узнать Холмса. В то время как в некоторых областях, таких как химия, Холмс очевидно блистал, в других он на первый взгляд казался чрезвычайно невежественным. Уотсон был столь заинтригован этим контрастом, что произвел анализ знаний Холмса, или отсутствия у него знаний. Первые два пункта, литература и философия, были оценены на ноль.
Но в одном только Знаке четырех мы находим Холмса либо цитирующим, либо ссылающимся на Карлейля, Гете, Жан Поля и Уинвуда Рида. Он завершает Установление личности замечанием, что Хафиз столь же глубок, сколь и Гораций. В Тайне Боскомской долины он читает в поезде Петрарку и настаивает на том, чтобы побеседовать о Джордже Мередите, когда Уотсон хочет поговорить о расследовании. Он цитирует Шекспира в Алом кольце и других произведениях, Флобера в Союзе рыжих и Торо в Знатном холостяке, а мистер Вернон Рэндалл [3. The Limitations of Sherlock Holmes: Baker Street Studies] открыл еще три цитаты, ранее незамеченные, – из Тацита в Союзе рыжих, из Буало в Этюде в багровых тонах и Ларошфуко в Знаке четырех.
Основанием для этой весьма низкой оценки литературных знаний, поставленной Уотсоном, кажется, явились слова Холмса, сказанные в первые дни их знакомства, когда он утверждал, что никогда не слышал о Карлейле. Мы не знаем обстоятельств, в которых было сделано это замечание, но, возможно, в то время Холмс хотел уделить полное внимание неразрешенному делу и просто не мог позволить втянуть себя в дискуссию о Карлейле или о чем-либо еще. У него было особое время для всего, и то время было временем не для Карлейля.
Он не мог быть обыкновенным собеседником. Уотсон в отчаянии сообщает, что он держал сигары в ведерке для угля, табак – в персидской туфле, а письма, на которые надо было ответить, прикреплял складным ножом к центру каминной доски [4. Обряд дома Месгрейвов]. Сигары и табак можно было не заметить, но нельзя сказать того же о складном ноже, и, поскольку ни один посетитель на Бейкер-стрит не сделал никакого замечания по его поводу, можно предположить, что это продолжалось недолго. Видимо, ни один посетитель не оказался также достаточно несдержанным, чтобы прокомментировать образец вензеля V.R. из пулевых отметин на стене. Можно предположить, что он выбрал гостиную, а не собственную спальню для этих демонстраций искусства стрельбы, потому что Уотсон, не без оснований, чувствовал, что ни атмосфера, ни внешний вид нашей комнаты от этого не улучшаются.
Далее, имело место его злосчастное пристрастие к кокаину. Он приобрел его уже к 1882 году [5. Желтое лицо], и к началу 1887-го его потребление возросло до трех доз в день [6. Знак четырех]. В то время Уотсон, кажется, приложил запоздалые усилия, чтобы осуществить лечение, и Холмс постепенно отучился от наркомании [7. Пропавший регбист]. Но в марте 1897-го ему был прописан отпуск, когда его здоровье начало демонстрировать симптомы упадка от тяжелой, напряженной работы, тем более что сам он совершенно не щадил себя [8. Дьяволова нога], и не позже декабря 1897-го Уотсон испытывает некоторое беспокойство, опасаясь, что дьявол не умер, а спит [9. Пропавший регбист]. После этой даты упоминания о наркотиках отсутствуют. Мы можем лишь заключить, что дозы были, очевидно, гораздо меньшими, нежели предполагал Уотсон, так как в течение всего этого времени они не нанесли, судя по всему, заметного вреда здоровью Холмса. Даже короткий вынужденный отпуск в 1897, кажется, был вызван скорее переутомлением, чем наркотиками.
Любопытно, что в первые пять лет Уотсон не делал попыток начать лечение. По его словам [10. Знак четырех], хотя он часто чувствовал, что должен протестовать, ему не хватало смелости сделать это из-за холодной, бесстрастной манеры Холмса, и так проходил месяц за месяцем, а он не предпринимал никаких действий. Эта инерция, которая была бы неожиданной даже в дилетанте, выглядит еще более примечательной у врача. Но Уотсон был весьма примечательным врачом.
Вопреки некоторым указаниям на обратное, мы полагаем, что до 1902 года центром его интересов не была медицина. Не надо долго изучать его, чтобы понять, что главным его назначением в жизни было служить биографом Холмса и его главным доверенным лицом. Медицина должна была играть второстепенную роль. Рассмотрим два случая, когда доктор Уотсон и биограф Уотсон вступали в конфликт.
Первый случай – Палец инженера, случившийся вскоре после свадьбы Уотсона, когда он владел практикой недалеко от вокзала Паддингтон. Когда несчастный Виктор Хэдерли однажды утром прибывает в его кабинет без пальца, первое, что делает Уотсон – обрабатывает рану. Меньшего ожидать вряд ли было можно. Но, поступив так, он, вместо того чтобы уложить пациента в постель, как сделал бы любой другой врач, запихивает его в хэнсомский кэб и увлекает на Бейкер-стрит давать интервью Холмсу. Это Холмс, а не Уотсон усаживает инженера на софу с подушкой под головой и стаканом бренди под рукой, просит его лежать спокойно и чувствовать себя как дома, рассказать всю историю, но остановиться, когда он устанет. Уотсон не делает комментариев. Он хочет, чтобы Хэдерли перестал быть пациентом и стал персонажем дела Шерлока Холмса.
Можно было бы подумать о том, что человек, который не выспался предыдущей ночью, едва не был раздавлен насмерть, стал жертвой нападения убийц, при котором его палец был отрублен колуном мясника, упал из окна верхнего этажа и был оставлен лежащим без сознания на протяжении нескольких часов, одежда которого промокла от росы, а рукав пальто пропитался кровью, мог на этой стадии с большой для себя пользой отправиться в постель. Но нет, через три часа он, в сопровождении Холмса, Уотсона, инспектора Бродстрита и человека в штатском, снова направляется на поезде в Айфорд в Беркшире, на место, где произошло приключение предыдущей ночи, и, пока тайна не была окончательно раскрыта, несчастному человеку не дали вкусить отдыха, в котором он так нуждался.
Еще более примечательный пример триумфа Уотсона-биографа над Уотсоном-врачом встречается в Постоянном пациенте. Холмс и Уотсон прибывают в дом доктора Перси Тревельяна, чтобы найти Блессингтона, иначе Сатона, повешенным за шею на веревке, прикрепленной к крюку на потолке. Несомненно, первым действием врача, и не только врача, было бы снять его и попытаться восстановить дыхание, пока еще не слишком поздно. Вместо этого тело оставляют висеть, пока Холмс задает вопросы инспектору Лэннеру, а затем исследует окурки сигар, замок, ключ, постель, ковер, кресла, каминную полку, тело и веревку. Только после этого тело снимают.
Нужно, конечно, признать, что Холмс и Уотсон не первыми прибыли на место преступления. Оно было обнаружено доктором Перси Тревельяном, знаменитым автором монографии о редких нервных болезнях, получившим медаль Брюса Пинкертона [11. Несмотря на активные разыскания, мы не смогли установить какую-либо связь между ним и Брюсом-Партингтоном, изобретателем подводной лодки]. Его отказ от попытки предпринять какие-либо действия был, конечно, проявлением даже большей небрежности, чем в случае Уотсона, и аналогичная критика должна быть высказана в адрес инспектора Лэннера из Скотленд-Ярда, который также был вызван до того, как прибыли Холмс и Уотсон. Лэннер не появляется ни в одном из последующих дел. Это относится и к автору монографии о редких нервных болезнях. Мы не можем отделаться от чувства, что в ходе следствия коронер сделал некоторые довольно едкие комментарии.
В пользу Уотсона, однако, нужно сообщить, что он действовал с гораздо большим проворством при похожих обстоятельствах годом позже в деле о Приключении клерка. Обнаружив, что Беддингтон повесился несколько секунд назад, Холмс и Уотсон, не теряя времени, освободили его и спасли ему жизнь. Но в то время как Блессингтон из “Постоянного пациента” был жертвой убийцы и хотел жить, Беддингтону помешали покончить с собой. Можно предположить, следовательно, что мистер Беддингтон в этой жизни и мистер Блессингтон в загробной рассматривали итоговое вмешательство с сильным неудовлетворением.
Следующие указания на ограниченность Уотсона как медика дает его доверчивость в случаях, когда Холмс притворялся больным в Рейгетских сквайрах и Шерлоке Холмсе при смерти.
Но каковы бы ни были его недостатки в качестве врача, мало кто мог бы рассказывать истории так же хорошо, как Уотсон. Он прекрасно подходил для того, чтобы живописать подвиги Холмса, задолго до того, как неизбежное свершилось. У него не было намерения выступать в этой роли, когда они впервые встретились. Род занятий Холмса был ему неизвестен, и он, по-видимому, просто ждал, пока его здоровье улучшится и представится благоприятная возможность купить практику. Но через несколько недель Холмс поведал ему, что он сыщик, и Уотсон помог ему в расследовании. После этого главной его целью стало выступать в роли хроникера Холмса. На некоторое время он отказался от попыток приобрести практику. После своей свадьбы он с запозданием это сделал, но всегда был готов к моменту, когда Холмс призовет его бросить своих пациентов и очертя голову кинуться на Бейкер-стрит, и не может быть сомнений, что эта линия поведения была мудрой и дальновидной.
Вскоре он увлеченно занялся описанием бесчисленных расследований, хотя прошло шесть лет, пока рассказ о первом из них, Этюд в багровых тонах, появился в печати. В Загадке Торского моста Уотсон рассказывает о видавшем виды, потертом чемоданчике с написанным на крышке именем Джона Х. Уотсона, доктора медицины, бывшего военнослужащего индийской армии, каковой чемоданчик хранится (или хранился) в подвалах компании Кокс и Ко в Чаринг-Кроссе. Этот чемоданчик переполнен (или был переполнен) неопубликованными отчетами о расследованиях. По всей видимости, это были в основном черновые заметки, потому что он говорит об их редактировании. У него не было времени описать расследование в окончательном виде сразу после того, как он участвовал в нем. До того как он мог это сделать, начиналось следующее дело.
Когда доходило до окончательной обработки, он должен был полагаться на первоначальные заметки, подкрепленные воспоминаниями. Иногда заметки были неудовлетворительны. Ему приходилось угадывать даты, которые он опустил при записи, и догадки не всегда были точны. Почерк его часто был неразборчив, особенно в написании цифр. Его 9 напоминало 8, а 4 могло быть принято за 2. Его корректура была поверхностной, чтобы не сказать больше. Он мог пропустить в печать страницу, на которой повествовалось о скачках сначала на Кубок Уэссекса, а потом на Приз Уэссекса [Серебряный].
Неточности такого рода не беспокоили его. По-видимому, они не беспокоили и Холмса. Он критиковал Уотсона не за то, что тот неточен, а за то, что романтичен. Вот, например, мнение Холмса об Этюде в багровых тонах:
…должен признаться, не могу поздравить вас с успехом. Расследование преступления – точная наука, по крайней мере должно ею быть. И описывать этот вид деятельности надо в строгой, бесстрастной манере. А у вас там сантименты. Это все равно, что в рассуждение о пятом постулате Эвклида включить пикантную любовную историю [13. Знак четырех].
К счастью, Уотсон полностью пренебрег этим советом. Если бы он последовал ему, мы могли бы лишиться таких шедевров, как Человек с рассеченной губой и Собака Баскервилей.
Сожалел ли когда-нибудь Холмс о решении сделать Уотсона своим хроникером? Если да, то зря. Судьба определила им навсегда быть связанными друг с другом. Колеса судьбы завертелись; колеса хэнсомского кэба, быстро везущего этих удивительно подходящих друг другу компаньонов через окутанные туманом улицы викторианского Лондона к месту некоего странного преступления. Чемоданчик, который позже отправится в подвалы господ Кокса и Ко, пока еще заманчиво пуст, но недолго ему оставаться пустым. Если этот чемоданчик и его содержимое до сих пор существуют, кого-то еще ждет работа.

@темы: ватсон, детективы, шерлок холмс

16:34 

Шерлок Холмс. Образ и прототип

Джозеф Белл, эдинбургский профессор, был очень интересным человеком. Он отличался редкой проницательностью, безошибочной интуицией и огромной наблюдательностью. Его ученик, молодой врач Артур Конан Дойл, практиковавший в городке Саутси, нередко вспоминал о нем, чему, кроме естественной привязанности ученика к учителю, была еще одна причина. Провинциальный врач, подолгу ожидавший в приемной редких пациентов, хотел стать писателем, и не каким-нибудь обычным, рядовым, а современным Вальтером Скоттом. Пройдет несколько лет, и Дойл станет известнейшим писателем современности, но не в жанре исторического романа. Несколько десятилетий спустя после смерти Эдгара Аллана По Артур Конан Дойл прославится как автор детективного рассказа и прославится с помощью Джозефа Белла, эдинбургского профессора медицины, перевоплотившегося в Великого Шерлока Холмса.

Вот уже более ста лет прошло с тех пор, как читатель впервые переступил порог общей гостиной частного сыщика-консультанта Шерлока Холмса и военного врача в отставке Джона X. Уотсона в доме 221 Б по лондонской улице Бейкер-стрит. И оказалось, что Шерлок Холмс — герой такой же бессмертный, как, например, шекспировский Ромео. Конечно, свет славы упал и на его верного спутника, восторженного Босуэлла, доктора Уотсона. Они неразлучны в нашем сознании, как Дон-Кихот и Санчо Панса, и так же любимы, узнаваемы, живы.
Интересно, как Артур Конан Дойл отнесся бы сейчас к феномену бессмертия Великого Сыщика — этим званием наградили Холмса поколения благодарных читателей. Ведь Дойл не то что в грядущей славе, но и в излишней популярности у современников Шерлоку Холмсу охотно бы отказал; его воображение упрямо рисовало иного героя, достойного бессмертия, — второго Айвенго.
Профессор Джозеф Белл сам выделил Конан Дойла из массы студентов и поручал ему регулировать очередь пациентов, жаждущих попасть на прием к профессору Беллу. Дойл опрашивал больного, составлял анамнез и сопровождал пациента в кабинет Белла, но чаще всего тому не требовалось заглядывать в историю болезни, профессор с одного взгляда мог определить недуг. Он сидел в кабинете, с лицом неподвижным, как у индейца, и ставил вошедшему диагноз прежде, чем тот успевал раскрыть рот. Белл перечислял симптомы болезни и даже сообщал пациенту кое-какие подробности из его прошлого и вряд ли когда-нибудь ошибался, — писал Дойл в автобиографической книге Воспоминания и приключения. Человека штатского он мог, например, спросить:

— Вы, старина, служили в армии?
— Да, сэр.
— И недавно вышли в отставку?
— Недавно, сэр.
— А служили вы в горных частях?
— Да, сэр.
— По интендантской части?
— Да, сэр.
— Стояли на Барбадосе?
— Да, сэр....

И все это к крайнему изумлению посетителя и присутствующих студентов. Но Белл недолго оставлял их в недоумении. Видите ли, господа, — объяснял он, — этот человек хорошо воспитан, но, войдя, не снял шляпу, потому что у военных это не принято, а он недавно из армии и не успел еще усвоить правила гражданского поведения. У него вид человека, привыкшего командовать, и, по всей вероятности, он шотландец. А что касается Барбадоса, так он жалуется на слоновость — но эта болезнь распространена в Вест-Индии, а отнюдь не на Британских островах.
Удивительная способность Белла делать, на основании наблюдения, дедуктивные выводы, как и весь внешний облик профессора — высокого, худого, с резкими, ястребиными чертами лица, — все стоило того, чтобы запечатлеть — нет, пожалуй, не в образе врача, а сыщика-детектива, которому по роду занятий необходимы и феноменальная наблюдательность, и умение делать выводы. И в ушах Дойла снова явственно звучал несколько вибрирующий голос профессора: На основе тщательного наблюдения и дедукции, господа, возможно поставить диагноз в любом случае. Однако не надо при этом небрежничать: дедуктивные выводы должны быть проверены на практике. Диагноз должен быть подтвержден с помощью стетоскопа и других общепризнанных современных методов... А все это, читатель, конечно, напоминает знаменитую сцену знакомства Шерлока Холмса и доктора Уотсона:

— Доктор Уотсон, мистер Шерлок Холмс, — представил нас друг другу Стэмфорд.
— Здравствуйте! — приветливо сказал Холмс... — Я вижу, вы жили в Афганистане.
— Как вы догадались? — изумился я.

А через несколько страниц, во второй главе Этюда в багровых тонах, которая называется Искусство делать выводы, Холмс объясняет загадку: Ход моих мыслей был таков: этот человек по типу — врач, но выправка у него военная. Значит, военный врач. — Он только что приехал из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможденное, — очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен в левую руку — держит ее неподвижно и немножко неестественно. Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане [1. В конце 70-х годов, в конце второй англо-афганской войны (1878—1880), англичане потерпели поражение при Майванде, где сражался доктор Уотсон.]. Весь ход мыслей не занял и секунды. И вот я сказал, что вы приехали из Афганистана, а вы удивились.
Мысль сделать новым героем именно сыщика возникла у Конан Дойла не сразу. Был момент, когда аналитическими способностями обладал врач: Дойл, очевидно, хотел остаться верным Беллу и в профессиональном отношении. В дневнике, где Дойл отмечал, что читает теперь Габорио, он набрасывает черновик небольшого рассказа, в котором детективом-любителем выступает военный врач, очень похожий на будущего Уотсона, а сын Дойла, Адриан, писал, что сам видел первый набросок Этюда в багровых тонах, но в нем вообще Холмса не было, а фигурировал доктор, он же сыщик, Ормонд Сэкер. — Когда же Дойл ввел в действие Холмса, то звали его сначала не Шерлок, а Шеррингфорд. Фамилию Холмс Дойл позаимствовал у любимого американского писателя и врача Оливера Уэнделла Холмса, ибо, по словам Дойла, никогда он так сильно не любил человека, не будучи с ним знаком.
Но даже когда главным героем стал Шерлок Холмс, сыщик-любитель, консультант, его друг-врач остался в шерлокиане важной персоной, именно он рассказывает читателю о подвигах Холмса и его удивительном методе.
Больше о Шерлоке Холмсе...

@темы: детектив, конан дойл, рецензии (книги), шерлок холмс

16:26 

Бар Либерти

Бар Либерти (Liberty Bar) — роман Жоржа Сименона из серии детективов о комиссаре Мегрэ. Написан в апреле, а опубликован в июле 1932 года.

В апреле Сименон перебирается в сельскую местность и поселяется в Нижней Шатанте, небольшом поселке, расположенном неподалеку от моря в семи километрах к северу от Ла-Рошели. Бар Либерти стал первым романом написанным в этой деревушке, которая стала его базой почти на три года и место рождения нескольких десятков романов.
Именно наслаждение ярким солнцем и синим морем прекрасно передано в романе, в котором комиссара Мегрэ отправляют на Французскую Ривьеру для осторожного расследования убийства мужчины. Осторожность нужна, поскольку убитый работал на французскую разведку, а Мегрэ этот стиль расследования очень подходит, поскольку основной его метод наблюдение. Вслед за французским детективом читатели исследуют жизнь покойного и вместе с Мегрэ пытаются понять, как думал Уильям Браун.
Сименон рисует убитого как полную противоположность комиссару, единственная точка, где сходятся Мегрэ и Браун — это бар Либерти, но распутать клубок жизни непросто, и в очередной раз комиссара выручает психология, которая помогает поставить все на свои места.
Сименон все сильней чувствует необходимость сменить тему, поэтому только в двух из девяти из последующих появляется комиссар Мегрэ, остальные, по словам Сименона, относятся к сложным романам, или как их называют критики романам судьбы или психологическим романам.
Читать больше о Сименоне

@темы: детектив, мегрэ, рецензии (книги), сименон

17:30 

Конан Дойль и Шерлок Холмс

В восьмидесятых годах прошлого века молодой английский врач Артур Конан Дойль практиковал в Саутси (пригород Портсмута) и с трудом сводил концы с концами. Однажды налоговый инспектор сообщил ему, что его декларация о доходах совершенно неудовлетворительна. Я согласен, – сокрушенно ответил ему Конан Дойль.

Время от времени молодой врач предпринимал попытки увеличить свои скромные доходы литературным заработком. Он пробовал себя в разных жанрах с посредственными результатами – творческими и материальными. Наконец в 1887 году повесть Этюд в багровых тонах, предварительно отвергнутая несколькими издательствами, была напечатана и принесла своему создателю скромный гонорар – 25 фунтов стерлингов. Это было первое появление Шерлока Холмса. Вторая повесть Дойля о Шерлоке Холмсе, Знак четырех, была опубликована в 1890 году в американском журнале Липпинкотс мэгэзин. Начиная с июля 1891 года почти в каждом номере английского журнала Стрзнд мэгэзин стали появляться новеллы о Холмсе, получившие огромную популярность.
Рассказы о Холмсе собраны Дойлем в пять сборников: Приключения Шерлока Холмса (1892), Записки о Шерлоке Холмсе (1894), Возвращение Шерлока Холмса (1905), Его прощальный поклон (1917) и Архив Шерлока Холмса (1927), Когда к писателю однажды обратились с просьбой перечислить лучшие из рассказов о Холмсе, он отобрал 12 вещей: Скандал в Богемии, Союз рыжих, Пестрая лента, Пять апельсиновых зернышек, Пляшущие человечки, Последнее дело Холмса, Пустой дом, Второе пятно, Дьяволова нога, Случай в интернате, Обряд дома Месгрейвов и Рейгетские помещики. За ними следовали Львиная грива и Знаменитый клиент. По другим данным, автор из историй о Шерлоке Холмсе предпочитал ту, которая о змее (Пестрая лента), но не помнил ее заглавия.
Только с Конан Дойля начался настоящий расцвет столь популярного в наши дни жанра. Он вдохнул в него жизнь и движение, заставил читателей с увлечением следить за полными динамики и драматизма приключениями. Конан Дойль – прирожденный рассказчик, пусть его сюжетные схемы не всегда оригинальны, а детали не свободны от противоречий и фактических ошибок. В лучших вещах все это искупается увлекательностью и яркостью повествования и двумя удачными образами – Холмсом и Уотсоном. Его произведения можно не только читать, но и перечитывать. Это можно сказать лишь о немногих произведениях детективного жанра.
Последняя треть XIX века была в Англии периодом широкой веры в непреодолимую силу науки. Конан Дойль и созданный им знаменитый персонаж – Шерлок Холмс разделяли это всеобщее убеждение своей эпохи. Шерлок Холмс отмечает книгу Уинвуда Рида Мученичество человека, в которой можно было прочесть такие горделивые слова: Когда мы установим средствами науки способы управлять природой, мы сможем занять ее место… Люди станут повелителями сил природы, зодчими солнечных систем, созидателями миров. Человек тогда будет совершенным, он, будет творцом, он, следовательно, будет тем, кого всеобщее поклонение зовет богом
Шерлок Холмс проводит ночи напролет в лаборатории, согнувшись над ретортами и пробирками. Во время его первой встречи с Уотсоном он как раз открыл реактив, который осаждается только гемоглобином и ничем другим. Это сулит переворот в криминалистике. Уже в годы юности он неделями занимается опытами по органической химии, впоследствии целыми месяцами изучает производные каменноугольной смолы. Из рассказа Последнее дело Холмса мы узнаем, что Холмс собирался целиком отдаться занятиям химией.
Ничто не ускользает от его поразительной наблюдательности. Ничтожный материальный след достаточен ему для заключений о профессии и прошлом человека. Вы знаете мой метод, – говорит он Уотсону. – Он основан на наблюдении мелочей». «Мир полон таких очевидностей, – говорит он в другом месте, но их никто не замечает. Результаты своих наблюдений он обобщает в специальных монографиях, ему принадлежат исследования об определении сортов табака по пеплу, о копировании следов, о влиянии профессии на форму руки – все это действительно имеет значение в расследовании преступлений.
Порой выводы Холмса не свободны от натяжек. Например, его суждение о том, что владелец найденной шляпы большого размера должен быть человеком большого ума – Не может же быть совершенно пустым такой большой череп (Голубой карбункул), – вызывает улыбку: как известно, размер головы далеко не всегда является признаком ума. Но не надо торопиться со скептическими заключениями о научной ценности произведений Дойля. Один из крупнейших представителей научной криминалистики, француз Э. Локар, неоднократно признавал, что рассказы о Холмсе небезынтересны для специалистов, и особо отмечал указание героя Конан Дойля на необходимость при расследовании преступлений изучать пыль, дорожную грязь, пепел (Э. Локар. Руководство по криминалистике. М., 1941, стр. 88 и 391).
Сам Холмс сравнивает работу детектива со знаменитым принципом корреляции органов Кювье: Подобно тому, как Кювье мог правильно описать животное, глядя на одну его кость, наблюдатель, досконально изучивший одно звено в цепи событий, должен быть в состоянии точно установить все остальные звенья, и предшествующие и последующие. Однако, – добавляет Холмс, – чтобы довести это искусство до совершенства, мыслитель должен иметь возможность использовать все известные ему факты, а это само по себе предполагает, как вы легко убедитесь, исчерпывающие познания во всех областях науки, что даже в наши времена бесплатного образования и энциклопедий – качество весьма редкое.
Шерлок Холмс, конечно, в первую очередь представитель позитивного склада мысли, мастер исследования материальных следов, родоначальник галереи научных детективов. Но было бы ошибкой недооценивать его психологическую изощренность, его умение проникать в мысли других. Шерлок Холмс со своими двумя отличительными характеристиками ученого и психолога… – говорит о нем Антонио Грамши (А. Грамши. Избранные произведения в трех томах. Т. 3. М., 1959, стр. 531).
Логика позитивного факта торжествует на страницах рассказов о Холмсе и сочетается с присущим Дойлю даром динамического, проникнутого драматизмом повествования, живописной причудливостью и оригинальностью завязок, элементами страшного, заставляющего вспомнить о готических романах, эффектными концовками. Сам Холмс относился критически к этим сочетаниям логики и драматизма. Расследование преступлений – точная наука, по крайней мере, должно ею быть. И описывать этот вид деятельности надо в строгой, бесстрастной манере. А у вас там сантименты. Это все равно, что в рассуждение о пятом постулате Эвклида включить пикантную любовную историю, – говорит он Уотсону по поводу его повествовательной манеры в Этюде в багровых тонах. Но ему самому были присущи склонность к мистификациям, стремление поразить неожиданным эффектным финалом. Я никогда не мог удержаться от примеси драматизма, – признается Холмс. В нем много артистизма, который увлекает его своим контрастом с размеренным, однообразным буржуазным существованием. Мой мозг бунтует против безделья. Дайте мне дело! Дайте мне сложнейшую проблему, не разрешимую задачу, запутаннейший случай… Я ненавижу унылое, однообразное течение жизни. Ум мой требует напряженной деятельности.
Но Холмс обращается к деятельности детектива не только ради искусства для искусства. Под маской бесстрастного, хладнокровного аналитика скрыт гуманный, добрый и благожелательный к своим клиентам защитник терпящих бедствие и несправедливо обвиненных. Когда тайна Человека с рассеченной губой еще не разгадана, он сокрушенно говорит своему верному другу: Представления не имею, что я скажу этой милой женщине, когда она встретит меня на пороге. Его бескорыстие и готовность помогать неимущим клиентам подчеркивает автор: Он был настолько бескорыстен – или настолько независим, – что нередко отказывал в своей помощи богатым и знатным людям, если не находил ничего увлекательного для себя в расследовании их тайн. В то же время он целые недели ревностно занимался делом какого-нибудь бедняка. Среди обширной галереи героев детективной литературы отшельник с Бейкер-стрит – один из самых симпатичных и привлекательных.

Постоянной ареной приключений Холмса является Лондон и его окрестности. Очень редко действие переносится за рубеж, как в Последнем деле Холмса. Холмс неотделим от Лондона конца века с его кэбами и газовыми фонарями, тускло светящими в туманные вечера. Энтузиасты называют Лондон восьмидесятых и девяностых годов Лондоном Холмса и посвящают многочисленные изыскания попыткам точно установить, где именно находился знаменитый дом 221-6 по Бейкер-стрит, штаб-квартира Холмса и Уотсона. Это помещение, где Холмс в халате мастерски играл па скрипке или, окутанный клубами табачного дыма, проводил длительные часы в размышлениях над очередной проблемой, – почти постоянный отправной пункт действия в эпопее. Именно сюда стекаются отчаявшиеся клиенты, чья последняя надежда – Холмс. Эта квартира – олицетворение уюта и безопасности среди угроз и бед, подстерегающих свою жертву на мрачных и зловещих улицах большого города. Кажется, что о Холмсе на Бейкер-стрит сказал Честертон: Идеал уюта – идеал чисто английский… Уют поэтичен тем, что он содержит в себе идею защиты, чуть ли не борьбы; он напоминает о вторжении снега и града и о веселых пиршествах в осажденной крепости. Наши мирные мечты нуждаются в аксессуарах в виде мрачного и зловещего фона.
Созданный авторской фантазией герой вышел за пределы литературы и стал для читателей, живым человеком. Читатели, полюбившие Шерлока Холмса и своими обращениями к автору добившиеся его воскрешения, засыпали Конан Дойля письмами, адресованными Мистеру Шерлоку Холмсу и содержавшими просьбы к знаменитому детективу расследовать тот или иной запутанный случай.
Не удивительно, что среди литературы о Конан Дойле большое место занимают исследования о Шерлоке Холмсе, как живом лице: многочисленные попытки воссоздать биографии Холмса и Уотсона, обсуждение таких проблем, как Холмс и музыка, Холмс и природа, гонорары Холмса, топография Лондона холмсовского времени и т. д. В Лондоне существует мемориальный музей-квартира Холмса, представляющий собой реконструкцию по рассеянным у Дойля указаниям обстановки жилья знаменитого детектива. Другой холмсовский музей открыт сыном Дойля в Швейцарии. Шерлок Холмс явно стал своего рода национальным установлением, любимой реликвией для множества англичан.
Конан Дойль отрекался от своего создания, хотел избавиться от него. Но читательское сознание оказалось проницательнее и справедливее. После Конан Дойля было опубликовано бесчисленное множество детективных романов, лучшие из которых превосходят по сюжетной изобретательности произведения о Холмсе. Но ни один из персонажей детективной литературы не может похвалиться такой популярностью, как Шерлок Холмс.
А. Наркевич

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

17:23 

Маньяк из Бержерака

Маньяк из Бержерака (Le fou de Bergerac) — очередной роман Жоржа Сименона из серии детективов о комиссаре Мегрэ. В этом романе комиссара рянят выстрелом в плечо, и выздоравливающей Мегрэ помогает расследовать необычные убийства комиссару небольшого провинциального городка Бержерака.
Сименон написал в марте 1932 года во время пребывания в отеле де Франсе и в Ла-Рошели, поэтому здесь пытается передать атмосферу небольших французских городов. В этом романе Сименон изображает своего героя не только раненным, но и очень откровенно описывает ощущение, когда детектив оказывается в тупике, не найдя предполагаемого преступника.
Но несмотря на зверское убийство (игла в сердце) методы расследования Мегрэ нисколько не меняются. Комиссару нужно впитать атмосферу, тогда интуитивно он начинает понимать, кто убийца, но в этом романе ситуация осложняется, поскольку врачи комиссару настоятельно рекомендуют оставаться в покое. В этой ситуации Мегрэ выручает жена, которая впервые играет столь значительную роль в романах Сименона. Именно ей комиссар доверяет поиск информации.
Конечно же французский детектив находит убийцу и распутывает сложную интригу, завязанную на семейной драме и отягощенную шантажом.

@темы: детектив, мегрэ, рецензии (книги), сименон

15:15 

Романное переселение душ

Что самое интересное, Сименон наделил его и своим, в буквальном смысле слова, творческим методом. Однажды Сименон сказал американскому издателю Карвеллу Коллинзу, что, работая над романом, он переселяется в своих персонажей целиком, переживая все перипетии их жизни, и после пяти-шести дней работы мучительно устает, поэтому может находиться в таком состоянии переселения душ самое большее одиннадцать дней. Надо сказать, этим же качеством, умением перевоплощаться, обладал и один из ранних героев Сименона. Он еще только писал развлекательные романы, но уже возник в его воображении герой по имени Жарри, которому хотелось быть и парижанином, и рыбаком из Бретани, и крестьянином, и мелким буржуа. И, когда появился Мегрэ, Сименон оставил ему эту жажду перевоплощения в других людей. Мегрэ вживается в их жизни. Каждое происшествие, которое он расследует, для него драма. Он про себя играет каждую судьбу. Он знает и понимает человеческую натуру и умеет интерпретировать поведение своих персонажей. Люди вокруг живут, в полном смысле слова, минутой. А Мегрэ живет как бы тремя, пятью, десятью жизнями сразу, он в Канне и в Сен-Рафаэле, на бульваре Батиньоль и на улице Коленкура (Порт туманов). Эта вездесущность и возвышает Мегрэ над остальными, делает его штопальщиком, или адвокатом человеческих судеб. Мегрэ не так уж хорошо знает, например, художников, артистов, ученых, — социально они ему чужды, но его собственный артистизм и интуитивное понимание характера помогают Мегрэ вживаться и в этих малоизвестных ему людей. Так Сименон наделил Мегрэ своим даром художественного прозрения...

@темы: сименон, рецензии (книги), мегрэ, детектив

15:02 

В прошлом бывалый морской капитан и начальник порта Уистрем, Ив Жорис исчезает из своего дома. Шесть недель спустя его находят в Париже, с амнезией и черепно-мозговой травмой. Врач, который осматривает капитана отмечает, что в него недавно стреляли, а пуля попала в голову. Еще по ряду показателей полиция устанавливает, что капитан собирался в Норвегию, но зачем он хотел туда добраться и кто покушался на его жизнь остается загадкой. Такова завязка очередного романа французского автора серии о комиссаре Мегрэ — Жоржа Сименона. Роман Порт туманов (Le port des brumes) был написан в начале 1932 года.

В очередной раз комиссар Мегрэ вынужден отправиться в путешествие, чтобы раскрыть непонятное преступление. Но в среде моряков сыщик попадает в замкнутый круг молчания, поэтому ему не остается ничего другого как найти трещину в этом идеально выстроенном замке, когда никто не хочет говорить.
Захватывающий роман французского автора, буквально уносит читателя из реальности в атмосферу страха и сомнений уже в конце третьей главы. Во многом это напоминает историю из романа Желтый пес, но там подобного эффекта писатель достигает только ближе к концу романа. Интрига столь захватывающая, что Сименон не смог уложиться в традиционные одиннадцать глав.

@темы: рецензии (книги), мегрэ, детектив, сименон

17:00 

У фламандцев

Это была довольно путаная семейная история — отмечает в своих заметках комиссар Мегрэ из романа французского писателя Жоржа Сименона — У фламандцев (Chez les Flamands). Как и в большинстве романов очередное расследование проходит за пределами юрисдикции комиссара, по просьбе своих знакомых Мегрэ отправляется в небольшой городок Живе, стоящий на реке Маас, неподалеку от бельгийской границы. Сименон хорошо знает местность, поскольку бывал в этом городе во время своего путешествия по рекам Франции в 1929 году.
Как отмечают критики в своем романе Сименон приводит несколько фактов из своей биографии, которые служат ключом для романа. Как и в других своих исторических романах Сименон очень точно воспроизводит характер и детали города, в котором он бывал и, где разворачиваются события его романа. Подлинные названия улиц, площадей, лишь путает иногда нумерацию домов.

Другой точный факт из биографии писателя — описание семьи, которое в точности воспроизводит картину семьи его тети, сестры его матери. Описание семейного уклада, подсобного хозяйства и других мелочей, в точности соответствует реальности.
Поскольку Мегрэ находится за пределами своей юрисдикции, он не может проводить официальное расследование, занимается он как и обычно наблюдениями и систематизацией, но вскоре начинает ощущать напряжение и даже враждебность обусловленную классовыми и языковыми различиями. В дополнение к этому непогода разыгравшаяся в романе словно подчеркивает негативное отношение к детективу.
Сименон написал этот роман во время пребывания на вилле Les Roches Grey в Приморских Альпах во Французской Ривьере. Поэтому вероятно другой темой, даже лейтмотивом романа, а именно посещений фламандского дома, является песня Сольвейг, из пьесы норвежского драматурга Генрика Ибсена Пер Гюнт. Параллели, проведенные Сименоном между классическим произведением и семейной драмой лишь подчеркивают глубину романа.
Наконец, когда Мегрэ уже начинает подумывать о своем отъезде, развязка разворачивается как всегда неожиданно. И довольный сыщик отправляется домой, в Париж.

@темы: детективы, мегрэ, рецензии (книги), сименон

16:51 

Предшественники Великого сыщика

В Воспоминаниях и приключениях Конан Дойл свидетельствует: Когда я впервые стал думать о сыщике — примерно в 1886 году, — я прочитал несколько детективных рассказов и был поражен их, мягко говоря, нелепостью, потому что в разрешении таинственной загадки автор явно полагался на совпадение или стечение обстоятельств. Мне это показалось отступлением от правил честной игры, потому что успех сыщика должен зависеть от чего-то, что свойственно его собственному разуму, а не только от необыкновенных авантюрных обстоятельств, которые, что ни говори, весьма редко встречаются в реальной жизни. Меня довольно сильно увлекал Габорио, тщательно разрабатывавший сюжеты, а мастер своего дела, сыщик Огюст Дюпен Эдгара По был героем моего детства. Но не смогу ли я привнести что-то новое? Я вспомнил о своем старом учителе Джо Белле, о его орлином профиле и странных повадках, о его сверхъестественной зоркости, с которой он подмечал малейшие подробности. Если бы он стал сыщиком, то, несомненно, приблизил это интересное, но бессистемное занятие к чему-то вроде точной науки. И я решил попробовать свои силы в этом направлении. Это новое, свое он и внес образом Белла, сочетавшего в себе практика и человека науки (хотя, разумеется, нельзя забывать и влияния Огюста Дюпена).
...Забегая вперед, скажем, что 1 марта 1909 года в Лондоне был дан торжественный, мемориальный обед в честь столетней годовщины со дня рождения По. Председательствовал на обеде сэр Артур Конан Дойл. Он говорил о трудах великого человека: Именно его рассказы были грандиозной вехой и одним из отправных пунктов на пути развития литературы в прошлом веке и для французских, и, в той же мере, для английских писателей. Его рассказы были настолько полны плодотворными возможностями, так стимулировали умы других, что большинство этих рассказов явились тем корнем, из которого возросло целое литературное древо... Оригинальный изобретательный ум По всегда первым открывал новые дороги, чтобы другие могли пройти по ним до конца. Где вообще был детективный рассказ до тех пор, пока По не вдохнул в него жизнь? [1. Murch А. Е. The Development of the Detective Novel].
Как ни странно, но детективный опыт соотечественников не очень интересовал Артура Конан Дойла во время создания рассказов о Шерлоке Холмсе. Для него образцом были не романы Коллинза и Диккенса, а рассказы Эдгара По. Что ж, пожалуй, в этом есть свой резон: ведь положил начало (в англоязычной литературе) искусству делать аналитические выводы на основе тщательного наблюдения именно Эдгар По, он создал дедуктивный метод, сделал его средоточием интереса в рассказах дюпеновской серии и в двух других логических новеллах, он оснастил метод технически определенными приемами расследования, ввел фигуры сыщика и рассказчика, он поставил главнейшим условием интерес читателя и его соучастие в раскрытии тайны. Он создал каноническую форму рассказа с экспозицией, кульминацией и последующей лекцией детектива рассказчику. И Конан Дойл следует этому канону более или менее пунктуально на всем протяжении шерлокианы. Но и обогащает его, конечно. Взять хотя бы энергичное начало рассказов о Холмсе. Автор явно стремится сразу же завладеть вниманием читателя, чему очень способствует почти неизменное присутствие Холмса или упоминание о нем в первой же строчке (или, по крайней мере, в первом абзаце повествования):
Для Шерлока Холмса она всегда оставалась Той женщиной (Скандал в Богемии).
В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире... (Обряд дома Месгрейвов).
Пополняя... записи о... Шерлоке Холмсе... я то и дело сталкивался с трудностями, вызванными его собственным отношением к гласности. Этому угрюмому аскету претили шумные похвалы окружающих (Дьяволова нога).
Читателю достаточно было прочитать эту первую строчку, и рассказ уже полностью завладевал им и не отпускал его до конца. Во многих рассказах Дойл следовал главному принципу Эдгара По: Этюд..., а также, например, Союз рыжих, Установление личности, Пять апельсиновых зернышек, Пестрая лента, Знатный холостяк, Берилловая диадема — одним словом, 6 из 12 представленных в сборнике Приключения Шерлока Холмса заканчиваются финальным объяснением. В поздних рассказах этот принцип выдерживается реже. Но что касается самого Шерлока Холмса, то, анализируя свой метод расследования, он не очень-то склонен признавать превосходство шевалье Дюпена. Вот, например, Уотсон говорит Холмсу:
— Вы напоминаете мне Дюпена у Эдгара Аллана По...
Шерлок Холмс встал и принялся раскуривать трубку.
— Вы, конечно, думаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент... У него, несомненно, были кое-какие аналитические способности, но его никак нельзя назвать феноменом, каким, по-видимому, считал его По. Что же касается мсье Лекока у Габорио, так тот, по словам Холмса, вообще жалкий недотепа. Но все это говорится устами Холмса, чтобы сильнее поразить воображение читателя оригинальностью и эксцентричностью нового детектива. И как-то странно сейчас думать, что и Шерлок Холмс не сразу пробился к читателю.

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

16:26 

Мегрэ – детектив из рабочего класса

Дюпен и Холмс — аристократы духа и происходят от благородных родителей, а Сименон, в отличие от Эдгара По и Конан Дойла, вовсе не склонен восхищаться духовным аристократизмом и вообще рыцарством прошлых и настоящих времен: Ах, если бы завтра или послезавтра не стало больше герцогов, то есть прохвостов, — вздыхает он в Я диктую. Не зря у него Мегрэ не верит власть предержащим и недолюбливает их. Вот Мегрэ наносит визит министру Пуану. Исчез важный документ Отчет Калама, в котором ныне покойный архитектор предупреждал, что строить детский санаторий там, где выгодно подрядчикам, нельзя — из-за подвижности грунта. Однако соображения выгоды взяли верх, подрядчиков поддержала продажная пресса, санаторий построили, а затем часть здания рухнула и погибло сто двадцать восемь детей. Теперь самое бы время разоблачить виновных, но обвинительный документ-улика исчез из кабинета Пуана. Под угрозой его честное имя, не только карьера. И вот расследование начинает Мегрэ, который испытывает крайнюю неприязнь ко всему, что связано с политикой. После общения с политическими деятелями у него всегда возникает желание побывать в кругу обыкновенных людей, которые занимаются скромными повседневными делами. Но он хочет помочь Пуану, тот министр, но честный человек, что стало редкостью в республике приятелей — так Мегрэ и Сименон называют правительственные коалиции в послевоенной Франции: все друг друга знают, рука руку моет, противники, яростно спорящие друг с другом на телеэкране, затем вместе по-приятельски обедают и договариваются об очередном телевизионном шоу (Мегрэ у министра). Тут Сименон полностью солидарен с Мегрэ, и трудно сказать, не зная заранее, кому принадлежит вывод: Неужели у всех этих министров, депутатов, важных персон, которые регулярно появляются на телеэкранах, совесть действительно чиста? Их утверждения зачастую настолько лживы или тенденциозны, что трудно поверить, будто они искренни. Ну, а если они искренни, то тогда эти люди настолько близоруки, настолько оторваны от действительности, что я даже колеблюсь, как их правильней назвать — слепыми идеалистами или идиотами? Это говорит Сименон, — однако под каждым словом тут мог подписаться и Мегрэ.

Мегрэ не любит не только политиков. Не жалует он и богачей, и титулованную знать. Они пускают пыль в глаза, и нужно научиться видеть их такими, как они есть, без позолоты, голенькими. Мегрэ знает, что за фасадами их прекрасных домов живет одна мечта: деньги (Мегрэ сердится). Эта неприязнь к богачам — исходная позиция демократа Мегрэ, и Сименон постоянно напоминает об этом противостоянии. Мэр, дворянин Грандмэзон и демократ Мегрэ при первой же встрече проникаются взаимной враждебностью. Они принадлежат к разным общественным классам, у них разный образ жизни, разные привычки. Так, Мегрэ выпивает по-дружески с рыбаками и шлюзовщиками в портовом бистро, а Грандмэзон в своем особняке в это время угощает чаем с ликером и пирожными важных господ из прокуратуры.
Но позвольте, скажет дотошный читатель, что же Дюпен сочувствовал министру, похитителю «пропавшего» письма, или Холмс — бесчестному аристократу полковнику Валентайну, укравшему чертежи Брюса-Партингтона?
Нет, в этом Мегрэ (и Сименон) не оригинальны. Есть, однако, отличие: Мегрэ не любит сильных мира сего как представитель низов. Сименон будет подчеркивать исключительный демократизм Мегрэ, подчеркивать настойчиво, даже — назойливо, может быть, не замечая, что уже делает акцент и на его консерватизме, говоря о старомодных привычках: Мегрэ спит, например, в ночной рубашке в наш век пижам; как нечто должное принимает почти рабскую услужливость мадам Мегрэ. Он — патриарх; когда он не в духе, жена говорит ему вы и называет господин Мегрэ. Мегрэ не любит перемен, он за устойчивость в нравах, быту, привычках. В нем есть некая статичность, неподатливость влияниям окружающего мира, так точно запечатленная на экране и Габеном, и Тениным. Неподвижность лица Мегрэ, подобно Пуаро, — олицетворение стабильности и порядка, но, в отличие от последнего, он разделяет предрассудки масс, не очень доверяет, например, эмигрантам — полякам, итальянцам, а также холостякам, и, возможно, именно поэтому так велика его литературная и экранная популярность во Франции. В Мегрэ живет инерция масс. В быстро меняющемся, текучем мире он — твердыня, скала, гавань, надежное прибежище. Но если, например, полицейские у Чандлера весьма низкого мнения о современной цивилизации, если они уже и не способны замечать и ценить человеческое в человеке, то Мегрэ, знакомый, как шериф Пэттон (Женщина в озере), с изнанкой жизни, сохраняет все-таки сочувствие ближнему. Для Пэттона и его помощников понятие цивилизация было бессмысленно, потому что они воспринимали ее только как падение, грязь, разврат, беспорядок и все, что внушает отвращение. По контрасту частный сыщик Филип Марлоу способен видеть другую сторону цивилизации, то, что и называется цивилизованностью человека, — порядочность, честность, умение противостоять низменным побуждениям, недаром тот же Пэттон печально говорит Марлоу: Сынок, я не вижу того, что видишь ты. А инспектор Уэббер уже и декларирует как бы от лица Чандлера: Полицейское дело... очень напоминает политику. Необходимо, чтобы им занимались только лучшие из людей, но как раз лучших-то оно ничем привлечь не может.
Успех Сименона зависел еще и от того, что он сумел приобщить к полицейскому делу одного из лучших — гуманного, умеющего видеть комиссара Мегрэ.

@темы: детективы, мегрэ, сименон

16:18 

Дело Сен-Фиакра

Дело Сен-Фиакра (L'affaire Saint Fiacre) — роман Жоржа Сименона об очередном расследовании комиссара Мегрэ. Первый роман написанный в 1932 году. На этот раз комиссар отправляется в родной городок Сен-Фиакр, поскольку полицию предупредили запиской о предстоящем преступлении.

Вернувшись в родные места словно попадает в прошлое, где царят совсем другие законы, обусловленные простой деревенской жизнью. Но и здесь преступление совершают не менее запутанное, чем в больших городах, а найти настоящего преступника пожалуй сложнее, поскольку в маленьком обществе небольшого городка все знают все друг о друге, поэтому настоящему преступнику непросто совершить запутанное убийство. Завершить дело удается лишь когда вся последовательность действий замкнется в неразрывную цепочку, которую способен увидеть только опытный комиссар.
Но здесь как и в большом городе есть нищие и богатые, завистливые и амбициозные, аристократия и нищета. Убийство совершается во время мессы в католической церкви, поэтому Мегрэ постоянно сталкивается со священником и прихожанами, за которыми внимательно наблюдает распутывая клубок расследования.
Критики отмечают, что в этом романе Сименон запечатлел свои собственные воспоминания о годах, когда он был личным секретарем богатого аристократа маркиза Раймона де Трейси.

@темы: детектив, мегрэ, рецензии (книги), сименон

16:07 

Тень на шторе

Тень на шторе (L'Ombre chinoise) — один из немногих романов, когда комиссар Мегрэ расследует преступление в пределах своей юрисдикции, непосредственно в самом Париже. Убийство было совершено на заднем дворе офиса одной из компаний, по адресу: площадь Вогезов, дом 61. Но в реальности такого дома нет, поскольку на площади расположено только 36 домов. Жорж Сименон хорошо знает это место, поскольку жил в 21 доме на этой площади.

Комиссар как уже привыкли читатели более ранних романов проводит расследования в свойственной ему манере, хотя может прибегнуть к помощи полицейских ресурсов, предпочитает наблюдать и самостоятельно распутывать этот клубок.
Разнообразие персонажей проходящих перед взором французского сыщика, поражает воображение и соответствует реалиям большого города, где можно встретить людей работающих вместе, но отличающихся возрастом и социальным происхождением. В романе прекрасно показано как в ходе расследования Мегре сталкивается с чувством вражды, жадности, классовых различий и даже паранойи, хотя ее Сименон описывает с оттенком легкой иронии.

@темы: детектив, мегрэ, рецензии (книги), сименон

16:01 

Двухгрошовый кабачок

Роман Двухгрошовый кабачок (La guinguette à deux sous) Жоржа Сименона об очередном расследовании комиссара Мегрэ, сюжет которого разворачивается на живописных берегах Сены, где Сименон впервые побывал в 1928 году и провел здесь порядка шести месяцев, после этого возвращался в полюбившиеся края летом 1930 и 1931 годов. Именно здесь был задуман и написан во время возвращения роман

История начинается с поисков захудалого кабачка, которыми Мегрэ занимается во время своего отпуска. Как обычно неторопливые наблюдения комиссара и непростые герои, а уже тем более непростые отношения, которые распутать истинному знатоку человеческих характеров. История разворачивается на фоне прекрасных пейзажей, которые мелькают у французского писателя лишь мимолетно, словно виды из окна вагона мчащегося на полном ходу.
Как обычно Мегрэ распутывает сложные клубок и добивается признания у истинного виновника.

@темы: роман, мегрэ, сименон, рецензии (книги), детектив

13:10 

Полицейский роман или крутой детектив

По ту сторону океана полицейский роман тогда стал особенно популярен: Эд МакБейн и Хилэри Во весьма искусно и увлекательно описывают процедуру полицейского дознания. Дэшил Хэмметт в одном из самых популярных своих романов Мальтийский ястреб рисует в огне не горящего и в воде не тонущего Сэма Спейда, которого ничто не может отвратить от неуклонного исполнения служебного долга. В романе много сцен насилия, драк, жестокостей всякого рода: его правый кулак хряснул Спейда в челюсть, парень изо всей силы ударил Спейда правой ногой в висок. Сам Спейд тоже горазд на расправу, но так же — и на любовные приключения с красивыми девицами: Руки Спейда сомкнулись вокруг нее... пальцы скользнули вниз, по стройной спине. Глаза его загорелись желтым огнем... Потом окажется, что красавица и есть преступница-убийца, но никакие просьбы дать ей возможность бежать, — ведь он же ее любил, — не смогут поколебать Спейда и заставить его нарушить закон.
Что касается Чандлера, то он в пику предшественникам — классикам детектива — составил собственный канон правил детективной игры. Он отвергает, наряду с Жоржем Сименоном, которого очень высоко ценит, традицию пренебрежительного отношения сыщика к полицейскому, идущую от По и Дойла: Дюпен и префект полиции Г., Холмс и многообразные лестрейды. У особенно не любимой им Кристи это Пуаро и Раглан (хотя у Кристи фигурирует и философ в полицейской форме, инспектор Лежен). Так, Чандлер иронизирует над Пропавшим письмом Эдгара По: Да любой современный полицашка догадался бы через четыре минуты, что письмо никогда не пропадало. Он даже позволяет себе дерзость назвать Конан Дойла и Эдгара По примитивщиками и обвинить в незнании полицейских методов расследования — иначе не представляли бы они своих инспекторов в таком невыгодном свете. В несколько комичной запальчивости Чандлер утверждает даже: Когда полицейский выглядит дураком, как постоянно бывает в рассказах о Шерлоке Холмсе, это не только умаляет детективные способности персонажа, это также вызывает сомнения, обладает ли автор знанием детективного дела. И ставит в пример По и Дойлу современного, вполне второстепенного писателя Остина Фримена только потому, что он первым догадался, как можно подделать отпечатки пальцев, и этим очень обогатил науку полицейского расследования.

Чандлер, такой умный и тонкий ценитель художественности, доступной иногда, по его мнению, и детективному роману, умудрился не заметить столь очевидных художественных удач Конан Дойла. Например, того, что он сумел сделать научные, дедуктивные рассуждения Холмса понятными читателям разной степени образованности; не заметил удивительно тонкого соединения ауры одиночества, которая окружает Холмса как романтического героя, и его демократической доступности, — сочетание, которое потом на свой лад попытается не без успеха реализовать в Мегрэ Сименон.
Но тот же конфликт сыщик-полиция, ведущий начало с видоковских времен, столь важный для По, Дойла и Кристи, все же присутствует в измененном виде и у Чандлера, и у Сименона. Противник Мегрэ, его личный враг — следователь Комельо. Ах, как он жаждет признаний, как торопит Мегрэ, ведь ему не терпится арестовать подозреваемого и посадить его на скамью подсудимых, точно так же, как Лестрейду и Раглану. А у Чандлера умному, терпеливому, честному Филипу Марло противостоит полицейский и он же преступник Десгармо...

@темы: детективы, крутой детектив, полицейский роман, роман, чандлер

12:56 

Танцовщица Веселой Мельницы

Роман Танцовщица Веселой Мельницы (La danseuse du Gai Moulin) как пишут критики был написан Жоржем Сименоном за рекордные 25 часов. Но содержание романа от этого нисколько не снизилось по сравнению с остальными, впрочем, другие романы Сименон писал почти также быстро, оставляя несколько недель между написанием на создание сюжета и продумывание деталей.

Роман несколько отличается от первых произведений цикла о комиссаре Мегрэ. Подозреваемыми оказываются двое молодых людей, которые планировали совершить ограбление, но оказались под подозрением в убийстве. Инспектор Мегрэ появляется во второй половине романа, когда интрига изложена, и читатель уже в нетерпении стремится распутать клубок.
Детектив был впервые опубликован в ноябре 1931 года.

@темы: детектив, книги, мегрэ, рецензии (книги), сименон

12:50 

Кабачок ньюфаундлендцев

В очередном романе о расследованиях комиссара Мегрэ, действие разворачивается в портовом кафе Кабачок ньюфаундлендцев, где обычно обитаются моряки с проходящих судов и местные рыболовы. Именно среди этой грубой и невоспитанной публики инспектор Мегрэ ищет очередного убийцу. Именно по названию этого кабачка и назван роман.

Убийство произошло на рыболовецком траулере Океан, убит был капитан судна, и в убийстве подозревают молодого радиста с траулера. По просьбе друга Мегрэ проводит частное расследование, чтобы оправдать своего друга. Как обычно внимательное наблюдение и понимание психологии человека, даже скрытого под маской грубости и пьянства, помогают комиссару.
Блестящее и подробное до мелочей описание портового города, словно надоедливый запах рыбы лезет из всех фраз этого романа Жоржа Сименона, который в очередной раз доказывает, что человеческая драма есть первопричина любой трагедии, даже криминального жанра.

@темы: детектив, мегрэ, рецензии (книги), роман, сименон

14:48 

Мастер Шерлок

История мало что сообщает нам о ранних годах жизни Шерлока Холмса. Уотсон, к сожалению, был слишком поглощен пышным спектаклем сенсационных дел, которые сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, чтобы иметь свободное время для исследования первых лет жизни своего героя.
Таким образом, нам не сообщается ни дата, ни место его рождения. Если мы касаемся этой темы, то вынуждены ограничиваться предположениями. Произошло ли это где-нибудь на южном склоне возвышенности Даунс, куда он удалился в старости, чтобы выращивать пчел? Этого мы никогда не узнаем.
Но если о месте нельзя сказать ничего, то очень многое можно сказать о времени. На самом деле, если только мы не откажемся от дат вообще, любая биография Холмса будет представлять собой цепь тщательно осуществленных фокуснических трюков по установлению дат. Время его рождения – лишь первая дата в этой цепи. Мы начнем определять ее, отталкиваясь от последнего этапа карьеры Холмса, и будем продвигаться в прошлое, пока не достигнем его рождения.

Отправная точка – дело Человека на четвереньках, датированное сентябрем 1903 года. Уотсон говорит, что это дело – одно из самых последних, которые расследовал Холмс. Таким образом, можно принять, что он удалился на покой в конце 1903 года.
Далее мы переходим к Делу необычной квартирантки, где говорится, что Шерлок Холмс активно занимался расследованием преступлений на протяжении двадцати трех лет. Однако этот период из двадцати трех лет не был непрерывным. По вине организации Мориарти он был прерван в конце апреля 1891 года [Последнее дело Холмса] и был возобновлен почти через три года [Пустой дом]. В эти три года Холмс определенно не бездействовал, но, поскольку он отсутствовал на Бейкер-стрит все три года, вряд ли можно сказать, что он активно занимался расследованием преступлений. Следовательно, его карьера включает в себя, по-видимому, тринадцать лет с 1878 по 1890 годы, включая обе цифры, и десять лет с 1894 по 1903 годы, также включительно.
Самое раннее дело этого периода активных расследований – Обряд дома Месгрейвов. До этого к Холмсу обращались лишь два клиента, но после Обряда дома Месгрейвов положение улучшилось, так что когда в 1881 году он познакомился с Уотсоном, у него была довольно значительная, хотя и не очень прибыльная практика. Таким образом, Обряд дома Месгрейвов может быть датирован 1878 годом.
Месгрейв, который вводит Холмса в курс дела, знаком с ним по колледжу, и Холмс говорит, что они не виделись года четыре. Следовательно, Холмс в 1874 году учился в колледже. В действительности в это время он учился здесь уже третий год, но, так как доказательство этого утверждения слишком длинно, будет удобным пока что отложить объяснение [См. главу III]. В данный момент мы лишь утверждаем, что обучение в колледже он начал в 1871 году.
Так как большинство студентов начинает учиться в восемнадцать лет, наиболее подходящим годом его рождения кажется 1853-й.
Это можно доказать также следующим образом. В Его прощальном поклоне Олтемонт, он же Холмс, 2 августа 1914 года описывается как человек лет шестидесяти – очень высокий, сухопарый. По-видимому, шестьдесят – не более, чем приблизительная оценка, округленное число, а если так, то можно согласиться с приведенным выше утверждением.
О его семье известно мало. Однажды он сообщил Уотсону [Случай с переводчиком], что его предки были в основном деревенскими сквайрами и ничем особенно не отличились. Но его бабушка была Верне, сестрой одного из известных французских художников, носивших эту фамилию. Возможно, ее братом был Орас Верне (1789–1863), а отцом – Карл Верне (1758–1835), хотя она могла быть сестрой Карла и дочерью Клода Жозефа Верне (1714–1789).
Кажется, одна из ветвей семейства Верне обосновалась в Англии, и, как указал мистер Робертс, фамилия постепенно англизировалась, так что приняла форму Вернер. Доктор с таким именем приобрел практику Уотсона в Кенсингтоне в 1894 году, позволив последнему присоединиться к Холмсу на Бейкер-стрит после эпизода с Мориарти. Цена покупки была неожиданно высокой, а некоторое время спустя Уотсон обнаружил, что Вернер был дальним родственником Холмса и что Холмс снабдил его деньгами для этого предприятия [Подрядчик из Норвуда].
Единственный, кроме доктора Вернера, известный нам родственник Холмса – его брат Майкрофт, родившийся семью годами раньше.
Очень жаль, что мы ничего не знаем о школьных годах юного Шерлока. Был ли он одаренным ребенком или же не обнаруживал выдающихся способностей, которые развил позже в течение своей жизни? Увы, в то время рядом с ним не было Уотсона, который мог бы рассказать нам об этом. Мы не можем ответить на вопрос, играли или нет его школьные учителя роль, которая позже принадлежала неудачливой команде из Скотленд-Ярда. В любом случае чувствуется, что он не мог быть совершенно обычным учеником.

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

14:43 

Преступление в Голландии

В романе Преступление в Голландии (Un Crime en Hollande) из цикла расследований комиссара Мегрэ, Жорж Сименон продолжает рассказывать о странном поведении французского детектива и о единообразии человеческой природы, единообразии преодолевающем языковые и национальные барьеры. Преступники остаются преступниками, а пред читателем с неизменным интересом разворачивается человеческая драма.

По сюжету Мегрэ должен ехать на выручку своего соотечественника, профессора Дюкло, которого подозревают в убийстве господина Попинга, у которого профессор гостил во время своих выездных лекций в голландском Университете. Но как и подозревают читатели международный скандал оказывается сугубо семейным делом, в котором способен разобраться только французский сыщик.

@темы: детектив, мегрэ, рецензии (книги), роман, сименон

Красная жатва

главная