• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
Записи с темой: конан дойл (список заголовков)
14:48 

Мастер Шерлок

История мало что сообщает нам о ранних годах жизни Шерлока Холмса. Уотсон, к сожалению, был слишком поглощен пышным спектаклем сенсационных дел, которые сменяли друг друга с калейдоскопической быстротой, чтобы иметь свободное время для исследования первых лет жизни своего героя.
Таким образом, нам не сообщается ни дата, ни место его рождения. Если мы касаемся этой темы, то вынуждены ограничиваться предположениями. Произошло ли это где-нибудь на южном склоне возвышенности Даунс, куда он удалился в старости, чтобы выращивать пчел? Этого мы никогда не узнаем.
Но если о месте нельзя сказать ничего, то очень многое можно сказать о времени. На самом деле, если только мы не откажемся от дат вообще, любая биография Холмса будет представлять собой цепь тщательно осуществленных фокуснических трюков по установлению дат. Время его рождения – лишь первая дата в этой цепи. Мы начнем определять ее, отталкиваясь от последнего этапа карьеры Холмса, и будем продвигаться в прошлое, пока не достигнем его рождения.

Отправная точка – дело Человека на четвереньках, датированное сентябрем 1903 года. Уотсон говорит, что это дело – одно из самых последних, которые расследовал Холмс. Таким образом, можно принять, что он удалился на покой в конце 1903 года.
Далее мы переходим к Делу необычной квартирантки, где говорится, что Шерлок Холмс активно занимался расследованием преступлений на протяжении двадцати трех лет. Однако этот период из двадцати трех лет не был непрерывным. По вине организации Мориарти он был прерван в конце апреля 1891 года [Последнее дело Холмса] и был возобновлен почти через три года [Пустой дом]. В эти три года Холмс определенно не бездействовал, но, поскольку он отсутствовал на Бейкер-стрит все три года, вряд ли можно сказать, что он активно занимался расследованием преступлений. Следовательно, его карьера включает в себя, по-видимому, тринадцать лет с 1878 по 1890 годы, включая обе цифры, и десять лет с 1894 по 1903 годы, также включительно.
Самое раннее дело этого периода активных расследований – Обряд дома Месгрейвов. До этого к Холмсу обращались лишь два клиента, но после Обряда дома Месгрейвов положение улучшилось, так что когда в 1881 году он познакомился с Уотсоном, у него была довольно значительная, хотя и не очень прибыльная практика. Таким образом, Обряд дома Месгрейвов может быть датирован 1878 годом.
Месгрейв, который вводит Холмса в курс дела, знаком с ним по колледжу, и Холмс говорит, что они не виделись года четыре. Следовательно, Холмс в 1874 году учился в колледже. В действительности в это время он учился здесь уже третий год, но, так как доказательство этого утверждения слишком длинно, будет удобным пока что отложить объяснение [См. главу III]. В данный момент мы лишь утверждаем, что обучение в колледже он начал в 1871 году.
Так как большинство студентов начинает учиться в восемнадцать лет, наиболее подходящим годом его рождения кажется 1853-й.
Это можно доказать также следующим образом. В Его прощальном поклоне Олтемонт, он же Холмс, 2 августа 1914 года описывается как человек лет шестидесяти – очень высокий, сухопарый. По-видимому, шестьдесят – не более, чем приблизительная оценка, округленное число, а если так, то можно согласиться с приведенным выше утверждением.
О его семье известно мало. Однажды он сообщил Уотсону [Случай с переводчиком], что его предки были в основном деревенскими сквайрами и ничем особенно не отличились. Но его бабушка была Верне, сестрой одного из известных французских художников, носивших эту фамилию. Возможно, ее братом был Орас Верне (1789–1863), а отцом – Карл Верне (1758–1835), хотя она могла быть сестрой Карла и дочерью Клода Жозефа Верне (1714–1789).
Кажется, одна из ветвей семейства Верне обосновалась в Англии, и, как указал мистер Робертс, фамилия постепенно англизировалась, так что приняла форму Вернер. Доктор с таким именем приобрел практику Уотсона в Кенсингтоне в 1894 году, позволив последнему присоединиться к Холмсу на Бейкер-стрит после эпизода с Мориарти. Цена покупки была неожиданно высокой, а некоторое время спустя Уотсон обнаружил, что Вернер был дальним родственником Холмса и что Холмс снабдил его деньгами для этого предприятия [Подрядчик из Норвуда].
Единственный, кроме доктора Вернера, известный нам родственник Холмса – его брат Майкрофт, родившийся семью годами раньше.
Очень жаль, что мы ничего не знаем о школьных годах юного Шерлока. Был ли он одаренным ребенком или же не обнаруживал выдающихся способностей, которые развил позже в течение своей жизни? Увы, в то время рядом с ним не было Уотсона, который мог бы рассказать нам об этом. Мы не можем ответить на вопрос, играли или нет его школьные учителя роль, которая позже принадлежала неудачливой команде из Скотленд-Ярда. В любом случае чувствуется, что он не мог быть совершенно обычным учеником.

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

16:51 

Предшественники Великого сыщика

В Воспоминаниях и приключениях Конан Дойл свидетельствует: Когда я впервые стал думать о сыщике — примерно в 1886 году, — я прочитал несколько детективных рассказов и был поражен их, мягко говоря, нелепостью, потому что в разрешении таинственной загадки автор явно полагался на совпадение или стечение обстоятельств. Мне это показалось отступлением от правил честной игры, потому что успех сыщика должен зависеть от чего-то, что свойственно его собственному разуму, а не только от необыкновенных авантюрных обстоятельств, которые, что ни говори, весьма редко встречаются в реальной жизни. Меня довольно сильно увлекал Габорио, тщательно разрабатывавший сюжеты, а мастер своего дела, сыщик Огюст Дюпен Эдгара По был героем моего детства. Но не смогу ли я привнести что-то новое? Я вспомнил о своем старом учителе Джо Белле, о его орлином профиле и странных повадках, о его сверхъестественной зоркости, с которой он подмечал малейшие подробности. Если бы он стал сыщиком, то, несомненно, приблизил это интересное, но бессистемное занятие к чему-то вроде точной науки. И я решил попробовать свои силы в этом направлении. Это новое, свое он и внес образом Белла, сочетавшего в себе практика и человека науки (хотя, разумеется, нельзя забывать и влияния Огюста Дюпена).
...Забегая вперед, скажем, что 1 марта 1909 года в Лондоне был дан торжественный, мемориальный обед в честь столетней годовщины со дня рождения По. Председательствовал на обеде сэр Артур Конан Дойл. Он говорил о трудах великого человека: Именно его рассказы были грандиозной вехой и одним из отправных пунктов на пути развития литературы в прошлом веке и для французских, и, в той же мере, для английских писателей. Его рассказы были настолько полны плодотворными возможностями, так стимулировали умы других, что большинство этих рассказов явились тем корнем, из которого возросло целое литературное древо... Оригинальный изобретательный ум По всегда первым открывал новые дороги, чтобы другие могли пройти по ним до конца. Где вообще был детективный рассказ до тех пор, пока По не вдохнул в него жизнь? [1. Murch А. Е. The Development of the Detective Novel].
Как ни странно, но детективный опыт соотечественников не очень интересовал Артура Конан Дойла во время создания рассказов о Шерлоке Холмсе. Для него образцом были не романы Коллинза и Диккенса, а рассказы Эдгара По. Что ж, пожалуй, в этом есть свой резон: ведь положил начало (в англоязычной литературе) искусству делать аналитические выводы на основе тщательного наблюдения именно Эдгар По, он создал дедуктивный метод, сделал его средоточием интереса в рассказах дюпеновской серии и в двух других логических новеллах, он оснастил метод технически определенными приемами расследования, ввел фигуры сыщика и рассказчика, он поставил главнейшим условием интерес читателя и его соучастие в раскрытии тайны. Он создал каноническую форму рассказа с экспозицией, кульминацией и последующей лекцией детектива рассказчику. И Конан Дойл следует этому канону более или менее пунктуально на всем протяжении шерлокианы. Но и обогащает его, конечно. Взять хотя бы энергичное начало рассказов о Холмсе. Автор явно стремится сразу же завладеть вниманием читателя, чему очень способствует почти неизменное присутствие Холмса или упоминание о нем в первой же строчке (или, по крайней мере, в первом абзаце повествования):
Для Шерлока Холмса она всегда оставалась Той женщиной (Скандал в Богемии).
В характере моего друга Холмса меня часто поражала одна странная особенность: хотя в своей умственной работе он был точнейшим и аккуратнейшим из людей, а его одежда всегда отличалась не только опрятностью, но даже изысканностью, во всем остальном это было самое беспорядочное существо в мире... (Обряд дома Месгрейвов).
Пополняя... записи о... Шерлоке Холмсе... я то и дело сталкивался с трудностями, вызванными его собственным отношением к гласности. Этому угрюмому аскету претили шумные похвалы окружающих (Дьяволова нога).
Читателю достаточно было прочитать эту первую строчку, и рассказ уже полностью завладевал им и не отпускал его до конца. Во многих рассказах Дойл следовал главному принципу Эдгара По: Этюд..., а также, например, Союз рыжих, Установление личности, Пять апельсиновых зернышек, Пестрая лента, Знатный холостяк, Берилловая диадема — одним словом, 6 из 12 представленных в сборнике Приключения Шерлока Холмса заканчиваются финальным объяснением. В поздних рассказах этот принцип выдерживается реже. Но что касается самого Шерлока Холмса, то, анализируя свой метод расследования, он не очень-то склонен признавать превосходство шевалье Дюпена. Вот, например, Уотсон говорит Холмсу:
— Вы напоминаете мне Дюпена у Эдгара Аллана По...
Шерлок Холмс встал и принялся раскуривать трубку.
— Вы, конечно, думаете, что, сравнивая меня с Дюпеном, делаете мне комплимент... У него, несомненно, были кое-какие аналитические способности, но его никак нельзя назвать феноменом, каким, по-видимому, считал его По. Что же касается мсье Лекока у Габорио, так тот, по словам Холмса, вообще жалкий недотепа. Но все это говорится устами Холмса, чтобы сильнее поразить воображение читателя оригинальностью и эксцентричностью нового детектива. И как-то странно сейчас думать, что и Шерлок Холмс не сразу пробился к читателю.

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

17:30 

Конан Дойль и Шерлок Холмс

В восьмидесятых годах прошлого века молодой английский врач Артур Конан Дойль практиковал в Саутси (пригород Портсмута) и с трудом сводил концы с концами. Однажды налоговый инспектор сообщил ему, что его декларация о доходах совершенно неудовлетворительна. Я согласен, – сокрушенно ответил ему Конан Дойль.

Время от времени молодой врач предпринимал попытки увеличить свои скромные доходы литературным заработком. Он пробовал себя в разных жанрах с посредственными результатами – творческими и материальными. Наконец в 1887 году повесть Этюд в багровых тонах, предварительно отвергнутая несколькими издательствами, была напечатана и принесла своему создателю скромный гонорар – 25 фунтов стерлингов. Это было первое появление Шерлока Холмса. Вторая повесть Дойля о Шерлоке Холмсе, Знак четырех, была опубликована в 1890 году в американском журнале Липпинкотс мэгэзин. Начиная с июля 1891 года почти в каждом номере английского журнала Стрзнд мэгэзин стали появляться новеллы о Холмсе, получившие огромную популярность.
Рассказы о Холмсе собраны Дойлем в пять сборников: Приключения Шерлока Холмса (1892), Записки о Шерлоке Холмсе (1894), Возвращение Шерлока Холмса (1905), Его прощальный поклон (1917) и Архив Шерлока Холмса (1927), Когда к писателю однажды обратились с просьбой перечислить лучшие из рассказов о Холмсе, он отобрал 12 вещей: Скандал в Богемии, Союз рыжих, Пестрая лента, Пять апельсиновых зернышек, Пляшущие человечки, Последнее дело Холмса, Пустой дом, Второе пятно, Дьяволова нога, Случай в интернате, Обряд дома Месгрейвов и Рейгетские помещики. За ними следовали Львиная грива и Знаменитый клиент. По другим данным, автор из историй о Шерлоке Холмсе предпочитал ту, которая о змее (Пестрая лента), но не помнил ее заглавия.
Только с Конан Дойля начался настоящий расцвет столь популярного в наши дни жанра. Он вдохнул в него жизнь и движение, заставил читателей с увлечением следить за полными динамики и драматизма приключениями. Конан Дойль – прирожденный рассказчик, пусть его сюжетные схемы не всегда оригинальны, а детали не свободны от противоречий и фактических ошибок. В лучших вещах все это искупается увлекательностью и яркостью повествования и двумя удачными образами – Холмсом и Уотсоном. Его произведения можно не только читать, но и перечитывать. Это можно сказать лишь о немногих произведениях детективного жанра.
Последняя треть XIX века была в Англии периодом широкой веры в непреодолимую силу науки. Конан Дойль и созданный им знаменитый персонаж – Шерлок Холмс разделяли это всеобщее убеждение своей эпохи. Шерлок Холмс отмечает книгу Уинвуда Рида Мученичество человека, в которой можно было прочесть такие горделивые слова: Когда мы установим средствами науки способы управлять природой, мы сможем занять ее место… Люди станут повелителями сил природы, зодчими солнечных систем, созидателями миров. Человек тогда будет совершенным, он, будет творцом, он, следовательно, будет тем, кого всеобщее поклонение зовет богом
Шерлок Холмс проводит ночи напролет в лаборатории, согнувшись над ретортами и пробирками. Во время его первой встречи с Уотсоном он как раз открыл реактив, который осаждается только гемоглобином и ничем другим. Это сулит переворот в криминалистике. Уже в годы юности он неделями занимается опытами по органической химии, впоследствии целыми месяцами изучает производные каменноугольной смолы. Из рассказа Последнее дело Холмса мы узнаем, что Холмс собирался целиком отдаться занятиям химией.
Ничто не ускользает от его поразительной наблюдательности. Ничтожный материальный след достаточен ему для заключений о профессии и прошлом человека. Вы знаете мой метод, – говорит он Уотсону. – Он основан на наблюдении мелочей». «Мир полон таких очевидностей, – говорит он в другом месте, но их никто не замечает. Результаты своих наблюдений он обобщает в специальных монографиях, ему принадлежат исследования об определении сортов табака по пеплу, о копировании следов, о влиянии профессии на форму руки – все это действительно имеет значение в расследовании преступлений.
Порой выводы Холмса не свободны от натяжек. Например, его суждение о том, что владелец найденной шляпы большого размера должен быть человеком большого ума – Не может же быть совершенно пустым такой большой череп (Голубой карбункул), – вызывает улыбку: как известно, размер головы далеко не всегда является признаком ума. Но не надо торопиться со скептическими заключениями о научной ценности произведений Дойля. Один из крупнейших представителей научной криминалистики, француз Э. Локар, неоднократно признавал, что рассказы о Холмсе небезынтересны для специалистов, и особо отмечал указание героя Конан Дойля на необходимость при расследовании преступлений изучать пыль, дорожную грязь, пепел (Э. Локар. Руководство по криминалистике. М., 1941, стр. 88 и 391).
Сам Холмс сравнивает работу детектива со знаменитым принципом корреляции органов Кювье: Подобно тому, как Кювье мог правильно описать животное, глядя на одну его кость, наблюдатель, досконально изучивший одно звено в цепи событий, должен быть в состоянии точно установить все остальные звенья, и предшествующие и последующие. Однако, – добавляет Холмс, – чтобы довести это искусство до совершенства, мыслитель должен иметь возможность использовать все известные ему факты, а это само по себе предполагает, как вы легко убедитесь, исчерпывающие познания во всех областях науки, что даже в наши времена бесплатного образования и энциклопедий – качество весьма редкое.
Шерлок Холмс, конечно, в первую очередь представитель позитивного склада мысли, мастер исследования материальных следов, родоначальник галереи научных детективов. Но было бы ошибкой недооценивать его психологическую изощренность, его умение проникать в мысли других. Шерлок Холмс со своими двумя отличительными характеристиками ученого и психолога… – говорит о нем Антонио Грамши (А. Грамши. Избранные произведения в трех томах. Т. 3. М., 1959, стр. 531).
Логика позитивного факта торжествует на страницах рассказов о Холмсе и сочетается с присущим Дойлю даром динамического, проникнутого драматизмом повествования, живописной причудливостью и оригинальностью завязок, элементами страшного, заставляющего вспомнить о готических романах, эффектными концовками. Сам Холмс относился критически к этим сочетаниям логики и драматизма. Расследование преступлений – точная наука, по крайней мере, должно ею быть. И описывать этот вид деятельности надо в строгой, бесстрастной манере. А у вас там сантименты. Это все равно, что в рассуждение о пятом постулате Эвклида включить пикантную любовную историю, – говорит он Уотсону по поводу его повествовательной манеры в Этюде в багровых тонах. Но ему самому были присущи склонность к мистификациям, стремление поразить неожиданным эффектным финалом. Я никогда не мог удержаться от примеси драматизма, – признается Холмс. В нем много артистизма, который увлекает его своим контрастом с размеренным, однообразным буржуазным существованием. Мой мозг бунтует против безделья. Дайте мне дело! Дайте мне сложнейшую проблему, не разрешимую задачу, запутаннейший случай… Я ненавижу унылое, однообразное течение жизни. Ум мой требует напряженной деятельности.
Но Холмс обращается к деятельности детектива не только ради искусства для искусства. Под маской бесстрастного, хладнокровного аналитика скрыт гуманный, добрый и благожелательный к своим клиентам защитник терпящих бедствие и несправедливо обвиненных. Когда тайна Человека с рассеченной губой еще не разгадана, он сокрушенно говорит своему верному другу: Представления не имею, что я скажу этой милой женщине, когда она встретит меня на пороге. Его бескорыстие и готовность помогать неимущим клиентам подчеркивает автор: Он был настолько бескорыстен – или настолько независим, – что нередко отказывал в своей помощи богатым и знатным людям, если не находил ничего увлекательного для себя в расследовании их тайн. В то же время он целые недели ревностно занимался делом какого-нибудь бедняка. Среди обширной галереи героев детективной литературы отшельник с Бейкер-стрит – один из самых симпатичных и привлекательных.

Постоянной ареной приключений Холмса является Лондон и его окрестности. Очень редко действие переносится за рубеж, как в Последнем деле Холмса. Холмс неотделим от Лондона конца века с его кэбами и газовыми фонарями, тускло светящими в туманные вечера. Энтузиасты называют Лондон восьмидесятых и девяностых годов Лондоном Холмса и посвящают многочисленные изыскания попыткам точно установить, где именно находился знаменитый дом 221-6 по Бейкер-стрит, штаб-квартира Холмса и Уотсона. Это помещение, где Холмс в халате мастерски играл па скрипке или, окутанный клубами табачного дыма, проводил длительные часы в размышлениях над очередной проблемой, – почти постоянный отправной пункт действия в эпопее. Именно сюда стекаются отчаявшиеся клиенты, чья последняя надежда – Холмс. Эта квартира – олицетворение уюта и безопасности среди угроз и бед, подстерегающих свою жертву на мрачных и зловещих улицах большого города. Кажется, что о Холмсе на Бейкер-стрит сказал Честертон: Идеал уюта – идеал чисто английский… Уют поэтичен тем, что он содержит в себе идею защиты, чуть ли не борьбы; он напоминает о вторжении снега и града и о веселых пиршествах в осажденной крепости. Наши мирные мечты нуждаются в аксессуарах в виде мрачного и зловещего фона.
Созданный авторской фантазией герой вышел за пределы литературы и стал для читателей, живым человеком. Читатели, полюбившие Шерлока Холмса и своими обращениями к автору добившиеся его воскрешения, засыпали Конан Дойля письмами, адресованными Мистеру Шерлоку Холмсу и содержавшими просьбы к знаменитому детективу расследовать тот или иной запутанный случай.
Не удивительно, что среди литературы о Конан Дойле большое место занимают исследования о Шерлоке Холмсе, как живом лице: многочисленные попытки воссоздать биографии Холмса и Уотсона, обсуждение таких проблем, как Холмс и музыка, Холмс и природа, гонорары Холмса, топография Лондона холмсовского времени и т. д. В Лондоне существует мемориальный музей-квартира Холмса, представляющий собой реконструкцию по рассеянным у Дойля указаниям обстановки жилья знаменитого детектива. Другой холмсовский музей открыт сыном Дойля в Швейцарии. Шерлок Холмс явно стал своего рода национальным установлением, любимой реликвией для множества англичан.
Конан Дойль отрекался от своего создания, хотел избавиться от него. Но читательское сознание оказалось проницательнее и справедливее. После Конан Дойля было опубликовано бесчисленное множество детективных романов, лучшие из которых превосходят по сюжетной изобретательности произведения о Холмсе. Но ни один из персонажей детективной литературы не может похвалиться такой популярностью, как Шерлок Холмс.
А. Наркевич

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

16:34 

Шерлок Холмс. Образ и прототип

Джозеф Белл, эдинбургский профессор, был очень интересным человеком. Он отличался редкой проницательностью, безошибочной интуицией и огромной наблюдательностью. Его ученик, молодой врач Артур Конан Дойл, практиковавший в городке Саутси, нередко вспоминал о нем, чему, кроме естественной привязанности ученика к учителю, была еще одна причина. Провинциальный врач, подолгу ожидавший в приемной редких пациентов, хотел стать писателем, и не каким-нибудь обычным, рядовым, а современным Вальтером Скоттом. Пройдет несколько лет, и Дойл станет известнейшим писателем современности, но не в жанре исторического романа. Несколько десятилетий спустя после смерти Эдгара Аллана По Артур Конан Дойл прославится как автор детективного рассказа и прославится с помощью Джозефа Белла, эдинбургского профессора медицины, перевоплотившегося в Великого Шерлока Холмса.

Вот уже более ста лет прошло с тех пор, как читатель впервые переступил порог общей гостиной частного сыщика-консультанта Шерлока Холмса и военного врача в отставке Джона X. Уотсона в доме 221 Б по лондонской улице Бейкер-стрит. И оказалось, что Шерлок Холмс — герой такой же бессмертный, как, например, шекспировский Ромео. Конечно, свет славы упал и на его верного спутника, восторженного Босуэлла, доктора Уотсона. Они неразлучны в нашем сознании, как Дон-Кихот и Санчо Панса, и так же любимы, узнаваемы, живы.
Интересно, как Артур Конан Дойл отнесся бы сейчас к феномену бессмертия Великого Сыщика — этим званием наградили Холмса поколения благодарных читателей. Ведь Дойл не то что в грядущей славе, но и в излишней популярности у современников Шерлоку Холмсу охотно бы отказал; его воображение упрямо рисовало иного героя, достойного бессмертия, — второго Айвенго.
Профессор Джозеф Белл сам выделил Конан Дойла из массы студентов и поручал ему регулировать очередь пациентов, жаждущих попасть на прием к профессору Беллу. Дойл опрашивал больного, составлял анамнез и сопровождал пациента в кабинет Белла, но чаще всего тому не требовалось заглядывать в историю болезни, профессор с одного взгляда мог определить недуг. Он сидел в кабинете, с лицом неподвижным, как у индейца, и ставил вошедшему диагноз прежде, чем тот успевал раскрыть рот. Белл перечислял симптомы болезни и даже сообщал пациенту кое-какие подробности из его прошлого и вряд ли когда-нибудь ошибался, — писал Дойл в автобиографической книге Воспоминания и приключения. Человека штатского он мог, например, спросить:

— Вы, старина, служили в армии?
— Да, сэр.
— И недавно вышли в отставку?
— Недавно, сэр.
— А служили вы в горных частях?
— Да, сэр.
— По интендантской части?
— Да, сэр.
— Стояли на Барбадосе?
— Да, сэр....

И все это к крайнему изумлению посетителя и присутствующих студентов. Но Белл недолго оставлял их в недоумении. Видите ли, господа, — объяснял он, — этот человек хорошо воспитан, но, войдя, не снял шляпу, потому что у военных это не принято, а он недавно из армии и не успел еще усвоить правила гражданского поведения. У него вид человека, привыкшего командовать, и, по всей вероятности, он шотландец. А что касается Барбадоса, так он жалуется на слоновость — но эта болезнь распространена в Вест-Индии, а отнюдь не на Британских островах.
Удивительная способность Белла делать, на основании наблюдения, дедуктивные выводы, как и весь внешний облик профессора — высокого, худого, с резкими, ястребиными чертами лица, — все стоило того, чтобы запечатлеть — нет, пожалуй, не в образе врача, а сыщика-детектива, которому по роду занятий необходимы и феноменальная наблюдательность, и умение делать выводы. И в ушах Дойла снова явственно звучал несколько вибрирующий голос профессора: На основе тщательного наблюдения и дедукции, господа, возможно поставить диагноз в любом случае. Однако не надо при этом небрежничать: дедуктивные выводы должны быть проверены на практике. Диагноз должен быть подтвержден с помощью стетоскопа и других общепризнанных современных методов... А все это, читатель, конечно, напоминает знаменитую сцену знакомства Шерлока Холмса и доктора Уотсона:

— Доктор Уотсон, мистер Шерлок Холмс, — представил нас друг другу Стэмфорд.
— Здравствуйте! — приветливо сказал Холмс... — Я вижу, вы жили в Афганистане.
— Как вы догадались? — изумился я.

А через несколько страниц, во второй главе Этюда в багровых тонах, которая называется Искусство делать выводы, Холмс объясняет загадку: Ход моих мыслей был таков: этот человек по типу — врач, но выправка у него военная. Значит, военный врач. — Он только что приехал из тропиков — лицо у него смуглое, но это не природный оттенок его кожи, так как запястья у него гораздо белее. Лицо изможденное, — очевидно, немало натерпелся и перенес болезнь. Был ранен в левую руку — держит ее неподвижно и немножко неестественно. Где же под тропиками военный врач-англичанин мог натерпеться лишений и получить рану? Конечно же, в Афганистане [1. В конце 70-х годов, в конце второй англо-афганской войны (1878—1880), англичане потерпели поражение при Майванде, где сражался доктор Уотсон.]. Весь ход мыслей не занял и секунды. И вот я сказал, что вы приехали из Афганистана, а вы удивились.
Мысль сделать новым героем именно сыщика возникла у Конан Дойла не сразу. Был момент, когда аналитическими способностями обладал врач: Дойл, очевидно, хотел остаться верным Беллу и в профессиональном отношении. В дневнике, где Дойл отмечал, что читает теперь Габорио, он набрасывает черновик небольшого рассказа, в котором детективом-любителем выступает военный врач, очень похожий на будущего Уотсона, а сын Дойла, Адриан, писал, что сам видел первый набросок Этюда в багровых тонах, но в нем вообще Холмса не было, а фигурировал доктор, он же сыщик, Ормонд Сэкер. — Когда же Дойл ввел в действие Холмса, то звали его сначала не Шерлок, а Шеррингфорд. Фамилию Холмс Дойл позаимствовал у любимого американского писателя и врача Оливера Уэнделла Холмса, ибо, по словам Дойла, никогда он так сильно не любил человека, не будучи с ним знаком.
Но даже когда главным героем стал Шерлок Холмс, сыщик-любитель, консультант, его друг-врач остался в шерлокиане важной персоной, именно он рассказывает читателю о подвигах Холмса и его удивительном методе.
Больше о Шерлоке Холмсе...

@темы: детектив, конан дойл, рецензии (книги), шерлок холмс

07:58 

Дом Холмса

Прежде чем мы отправимся дальше, нужно рассмотреть предварительную проблему, и это проблема места, а не времени. Где на Бейкер-стрит располагался дом 221Б?
С определенностью можно сказать одно. Здание, которое сегодня носит номер 221, никогда не было жилищем Шерлока Холмса. Потому что в те годы оно находилось не на Бейкер-стрит, а на Верхней Бейкер-стрит. В 1930 году Верхняя Бейкер-стрит слилась с Бейкер-стрит и дома на них были перенумерованы. В дальнейшем изложении мы будем называть дома теми номерами, которые они носят сейчас, а не теми, которые они имели во времена Холмса, и будем придерживаться этого же правила в случаях, когда улица изменила название.
Дальнейшее возражение против этого здания и № 111, выбранного доктором Греем К.Бриггсом из Сент-Луиса, заключается в том, что оба они находятся слишком близко к станции подземки Бейкер-стрит. Пассажир подземки не стал бы брать кэб, чтобы добраться до Холмса. Не успев сесть в кэб, он уже выходил бы из него. Оба здания в действительности расположены дальше к северу, как это следует из свидетельств Пустого дома и Берилловой диадемы.
Мы должны принять тот факт, что невозможно точно идентифицировать дом. Однако мы можем ограничить круг поисков. Процесс этого ограничения состоит из трех этапов:
Этап 1. Все доступные свидетельства указывают на то, что дом находился на западной стороне Бейкер-стрит в квартале, лежащем между Блэндфорд-стрит и Дорсет-стрит. Любое решение, которое выведет нас за пределы этого квартала, должно быть отброшено без размышлений.
Этап 2. Есть веские основания исключить все дома этого квартала, кроме №№ 59, 61 и 63.
Этап 3. Хотя очень мало оснований выбрать один из этих трех домов и у нас нет указаний на то, какие из них должны быть исключены, существует явное преимущество в пользу дома № 61.
Доказательства следующие:

Этап 1
(1) Дом находится к югу от Дорсет-стрит.

Источник этой информации – Берилловая диадема. Зимним утром, когда сугробы лежат на середине улицы, но убраны с тротуара, несчастный банкир, Александр Холдер, спешит вниз по Бейкер-стрит, чтобы посетить Холмса. Он рассказывает нам: Я добрался до Бейкер-стрит подземкой и всю дорогу от станции бежал: по такому снегу кэбы движутся очень медленно.
Таким образом, он предпринял путешествие, для которого в обычной ситуации взял бы кэб, и, так как Дорсет-стрит расположена лишь примерно в 300 ярдах от подземки, любое более короткое путешествие выглядит неправдоподобным, даже если учесть факт, что Холдер описывает себя как человека, который очень мало двигается.
Следующее свидетельство, помогающее нам определить северную границу участка как Дорсет-стрит, содержится в Пустом доме, который будет рассмотрен позже.
(2) Дом расположен к северу от Блэндфорд-стрит

Здесь наш авторитетный источник – Собака Баскервилей. После того как сэр Генри Баскервиль и доктор Мортимер покинули квартиру Холмса, тот, понимая, что враг сэра Генри, возможно, будет следить за ним, решил, что они с Уотсоном выберут эту же тактику. Но некоторое время было потеряно, пока знаменитый домашний халат был заменен на сюртук и была надета обувь, так что к тому времени, когда они достигли входной двери, доктор Мортимер и Баскервиль еще виднелись впереди, шагах в двухстах от нас. Они шли по направлению к Оксфорд-стрит. Отклонив предложение Уотсона догнать и остановить их, Холмс прибавил шагу, и расстояние между нами и нашими недавними посетителями мало-помалу сохранилось наполовину. Продолжая сохранять эту дистанцию, мы свернули за ними на Оксфорд-стрит и затем на Риджент-стрит.
Вторая пара, таким образом, опережала первую на сотню ярдов, когда первая пара достигла Оксфорд-стрит. Холмс и Уотсон достигли этого без спешки и не развивая непомерную скорость, чтобы не привлечь на улице внимание кого-либо, кто мог быть неизвестным врагом сэра Генри Баскервиля. Расстояние от Блэндфорд-стрит до Оксфорд-стрит составляет около 500 ярдов; эта цифра может быть принята за обозначение минимального расстояния, на котором в данных обстоятельствах может быть достигнут искомый выигрыш в сто ярдов.
Следующее свидетельство, помогающее определить южную границу как Блэндфорд-стрит, вновь содержится в Пустом доме.
(3) Дом расположен на западной стороне Бейкер-стрит.
Это с несомненностью ясно из информации, содержащейся в Пустом доме, где Холмс берет Уотсона в пустой дом, располагающийся на противоположной по отношению к их дому стороне Бейкер-стрит. Они подходят к нему с востока через Кавендиш-сквер, Манчестер-стрит и Бландфорд-стрит. С Бландфорд-стрит они повернули в неназванный узкий тупичок, дававший доступ к задней двери пустого дома. Лишь оказавшись в пустом доме и выглянув из окна, расположенного на фасаде, Уотсон к своему удивлению обнаружил, что они достигли Бейкер-стрит и что наша прежняя квартира расположена на противоположной стороне улицы. Соответственно пустой дом должен был располагаться на восточной стороне, а прежняя квартира на западной.
Далее скажем об идентификации узкого тупичка. Непосредственно перед тем, как Бландфорд-стрит переходит в Бейкер-стрит, можно указать на два таких тупичка, Бландфорд-мьюс на северной стороне и Кэндалл-мьюс на южной. Непохоже, что Холмс и Уотсон свернули во второй из них, так как начали свой путь на Кавендиш-сквер, расположенной к югу. Двигаясь с Кавендиш-сквер, они бы сделали ненужный крюк, когда повернули бы на Манчестер-стрит, вместо того чтобы продолжать идти прямо на Джордж-стрит. Холмс слишком хорошо знал свой Лондон, чтобы терять время и расстояние на таком маршруте. Человек, который мог путешествовать в хэнсомском кэбе темной ночью из театра Лицеум через Воксхолл-бридж до Колдхэрбор-лейн в Брикстоне и мог назвать своему спутнику название каждой улицы, через которую они проезжали [Знак четырех], знал и кратчайший путь в район, который находился на расстоянии броска камня от входной двери его дома.
Таким образом, узким тупичком должен быть Бландфорд-мьюс и, если это так, оба здания должны располагаться на участке Бейкер-стрит, лежащем между Бландфорд-стрит и Дорсет-стрит, пустой дом располагается на восточной стороне, а квартира Холмса на западной. Теперь мы можем перейти ко второму этапу.

Этап 2
Наш главный источник информации снова Собака Баскервилей. Можно отметить следующие пункты:
(1) Расстояние от Бландфорд-стрит до Дорсет-стрит – около 150 ярдов.
(2) Когда сэр Генри Баскервиль и его спутник посетили Холмса, за ними следил зловещий чернобородый противник сэра Генри. Оба ехали в кэбах и прибыли со стороны Оксфорд-стрит.
(3) Первый кэб остановился перед входом в дом Холмса. Второй кэб стоял по ту сторону улицы, т.е. на середине пути между квартирой Холмса и Бландфорд-стрит.
(4) Можно предположить, что между двумя кэбами было расстояние по меньшей мере в пятьдесят ярдов. Если бы второй из них приблизился к первому больше, возникла бы опасность привлечь внимание его пассажиров, что было бы последним, чего желал бы чернобородый джентльмен во втором кэбе.
(5) Первый кэб остановился не прямо напротив перекрестка Бейкер-стрит и Дорсет-стрит и даже не напротив второго дома от угла. Если бы он сделал так, кучер второго кэба мог бы определить цель его прибытия точно, когда позже был допрашиваем Холмсом. Он не мог сделать этого. Он едва мог сказать, что первый кэб приехал куда-то сюда.
Взгляд на прилагаемый план (этап 2) показывает: чтобы удовлетворить всем перечисленным фактам, дом должен располагаться примерно на расстоянии трех четвертей пути от Бландфорд-стрит к Дорсет-стрит; количество подходящих домов сокращается до зданий №№ 59, 61 и 63.

Этап 3
Так как разница между ними невелика, у нас нет оснований, чтобы продолжать удаление каких-либо из них. Однако, наверное, допустимо утверждать, что претензии № 61 как среднего из трех могут выглядеть наиболее обоснованными [По любопытному совпадению № 61 в настоящее время арендуется компанией Уокерс и Хольцапфель Лтд., в названии которой повторяются первые две буквы фамилии Уотсон и первые три – фамилии Холмс. Означает ли это, что призраки первых жильцов Бейкер-стрит вернулись, чтобы заняться новым делом?]. В таком случае возможно, что возле № 59 происходили события третьего и четвертого параграфов этапа 2, а возле № 63 – события параграфа пятого.
Здесь мы должны остановиться. Все три дома могут быть домом Холмса, но мы испытываем некоторую склонность отдать предпочтение № 61. Здесь обитали три знаменитых жильца этого неуловимого дома, Холмс, Уотсон и их верная домовладелица миссис Хадсон. Но почему бы не объединить эти здания друг с другом? Если бы мы невероятным образом вошли в состав органов управления Лондоном, мы бы предложили установить три памятные доски. Доска на № 61 была бы посвящена Холмсу, а те, что располагались бы на №№ 59 и 63, почтили бы память соответственно Уотсона и миссис Хадсон.

@темы: бейкер стрит, детектив, конан дойл, шерлок холмс

08:05 

Начало восьмидесятых

Уотсон был ранен в битве при Майванде, которая состоялась в июле 1880-го года. После этого он, как мы уже видели, прибыл в Лондон и одним зимним днем познакомился с Холмсом. Следовательно, это было предположительно в 1881 году, хотя на самом деле нам не говорят этого прямо. Все, что мы знаем, – это, что письмо Грегсона, которое привело к событиям, описанным в Этюде в багровых тонах, пришло 4 марта [1. В русском переводе Н.Треневой ошибочно указано 14-е число. – Прим. перев.]. Перед тем как Уотсон упоминает это письмо, он рассказывает нам, что в первую неделю к нам никто не заглядывал; в другом пассаже сообщается, что неделя шла за неделей. Это означает, что они сняли свое жилье на Бейкер-стрит приблизительно в конце января 1881 года.

Помимо факта, что это дело было первым, в котором принял участие Уотсон, главный его интерес заключается в том, с каким энтузиазмом погружается в проблему Скотленд-Ярд. Возможно, его сотрудники хотели произвести впечатление на своих заокеанских коллег, продемонстрировав, что способны найти убийцу Еноха Дж. Дреббера из Кливленда в Огайо. Но независимо от того, повлияло ли на это дело англо-американское соперничество, Скотленд-Ярд выбрал уникальную линию поведения, выдвинув для проведения дела двух своих лучших сотрудников, Лестрейда и Грегсона. Благодаря Холмсу убийца был найден, но, видимо, власти были не удовлетворены итогом дела, потому что эксперимент больше не повторялся. После этого Лестрейд и Грегсон пошли каждый своим путем, и мы больше никогда не находим их участвующими в одном и том же деле.
Возможно, на этой стадии уместно сказать несколько слов о Скотленд-Ярде и его представителях. Из них Дж.Лестрейд наиболее важен. Мы встречаемся с ним в описаниях по меньшей мере двенадцати дел. При этом он все еще в полном расцвете сил в 1902 году, во время истории с Тремя Гарридебами, хотя, если верить его собственным словам, он находился на службе уже двадцать лет в 1881 году, когда происходило действие Этюда в багровых тонах. К тому моменту, когда мы прощаемся с этим маленьким человечком, наделенным крысьей физиономией, мы знаем его уже почти так же хорошо, как и самого Уотсона, и с годами наша привязанность к нему возрастает. Он неизменно нуждается в том, чтобы Холмс направил его на верный путь, но после этого проявляет упорство и цепкость бульдога и, как не раз обнаруживал Холмс, он бесценный человек, когда вместе с ним попадаешь в переплет.
Следом за Лестрейдом, но далеко позади него, плетутся дородный Тобиас Грегсон и молодой Стэнли Хопкинс, восходящая звезда девяностых, каждый из которых участвует в расследовании четырех дел. Брэдстрит и агрессивный Питер Этелни Джонс встречаются дважды, из дюжины других инспекторов каждый появляется один раз.
Бедный Скотленд-Ярд! Его сотрудники неизменно сворачивают на ложный путь. Единственное, чему они научились за долгие годы, – это тому, что в беде на Холмса всегда можно положиться. Ироническое отношение профессионала по отношению к эксцентричному, но довольно удачливому любителю постепенно уступает место вынужденному уважению и восхищению. Грегсон в Алом кольце гораздо более уважительный коллега, чем Грегсон из Этюда в багровых тонах. Даже грубый Этелни Джонс из Знака четырех становится заметно мягче, когда мы вновь встречаем его тремя годами позже в Союзе рыжих. Но, возможно, лучший пример – добровольное воздаяние должного Холмсу Лестрейдом после успешного завершения дела о Шести Наполеонах.
Много раз убеждался я в ваших необычайных способностях, мистер Холмс, но такого мастерства мне еще встречать не приходилось. Мы в Скотленд-Ярде не завидуем вам. Нет, сэр. Мы вами гордимся. И если вы завтра придете туда, все, начиная от самого опытного инспектора и кончая юнцом констеблем, с радостью пожмут вашу руку.
Но если они и научились ценить Холмса по заслугам, то больше они не научились ничему. В 1903 году, когда Холмс уходит на покой, у них нет других идей касательно способов поиска преступников, кроме тех, что у них были в 1878 году, когда Холмс впервые привлек их внимание. Несмотря на его советы, они потерпели полную неудачу в попытках овладеть его методами, и можно сделать тягостный вывод, что после 1903 года количество не пойманных преступников в Лондоне и других местах должно было заметно возрасти.
Если еще раз вернуться к Уотсону, то надо сказать, что Этюд в багровых тонах раскрыл ему глаза на дивный новый мир. Ожидая, когда его здоровье пойдет на поправку, а на горизонте появится выгодная практика, он решил написать отчет о деле, в котором недавно принял участие. Он неторопливо занимался этим на протяжении 1881 года и в течение этого года принимал весьма небольшое или вовсе никакого участия в деятельности Холмса.
Поскольку сам он нигде прямо не говорит о том, что 1881 год прошел именно так, это возлагает на нас обязанность обосновать наше предположение. В качестве обоснования мы предлагаем явно подразумеваемый подтекст пассажа, открывающего Пять апельсиновых зернышек.
Когда я просматриваю свои заметки о Шерлоке Холмсе за период с 1882 по 1890 год, я нахожу так много интересных и необычных дел, что просто не знаю, какие выбрать.
Почему пропущен 1881-й? Очевидно, потому, что Этюд в багровых тонах был единственным делом этого года, о котором у Уотсона были заметки. После этого дела ему больше не было необходимо тактично удаляться в спальню, когда к Холмсу приходил клиент, как это вошло у него в привычку в течение первых недель. Из Желтого лица, действие которого происходит в следующем году, мы узнаем, что он присутствовал при многих таких беседах. Но, возможно, он не принимал участия в дальнейших событиях и, во всяком случае, не оставил о них заметок. Идея постоянного партнерства еще не пришла на ум ни Холмсу, ни Уотсону.
К концу года он окончил свое повествование, озаглавленное Этюд в багровых тонах, и показал его Холмсу. Несмотря на позднейшую критику [2. Знак четырех], Холмс получил настолько сильное впечатление, что предложил (или согласился с предложением), чтобы отныне Уотсон вел записи о его наиболее интересных и важных делах. С этого времени Уотсон стал полномочным хроникером Холмса, хотя его первенец, Этюд в багровых тонах, не был опубликован до 1887 года.
В марте 1882 года происходит случай с Желтым лицом. Как и во многих более ранних случаях, Уотсон указывает сезон, но возлагает на нас обязанность уточнить год. Кое-какие детали указывают на то, что это было очень раннее дело. Нам сообщается, что Холмс редко занимался тренировкой ради тренировки, но однажды ранней весной он был в такой расслабленности, что отправился с Уотсоном прогуляться в парк, где на вязах пробивались первые хрупкие зеленые побеги. Было около пяти, когда они вернулись, чтобы обнаружить, что упустили нового клиента. Устав ждать, он ушел, оставив после себя лишь трубку. Трубки для Холмса, конечно, оказалось вполне достаточно, чтобы осуществить сказочно точную реконструкцию портрета клиента. Но реконструированный клиент все же отсутствовал, и Холмс с упреком заметил Уотсону: Вот вам и погуляли среди дня!
Видимо, это был первый случай, когда они стали прогульщиками. На протяжении 1881 года Холмс оставался дома, когда не занимался каким-либо делом, чтобы не упустить многообещающего клиента. Было бы чрезмерным требовать от него ограничиваться пределами своей квартиры в течение двух лет подряд, чтобы получить два полных года от января 1881-го до марта 1883-го. Мы с уверенностью можем принять предположение, что он поддался искушению в первый заманчивый весенний день 1882 года.
Следующее свидетельство того, что это очень ранний случай, содержится в восклицании Холмса: Мне позарез нужно какое-нибудь дело [3. В переводе Н.Вольпин – какое-нибудь интересное дело. – Прим. перев.]. Это был кризис. Холмс еще не утвердился на своих позициях полностью. Вскоре его репутация стала такой, что плохие периоды, когда клиенты были редкостью, остались в прошлом.
Он помнил, что дела, которые он вел, оканчивались провалом и до того, как он переехал на Бейкер-стрит, но, возможно, это была первая неудача после того, как началось его знакомство с Уотсоном. Отсюда его последнее замечание, обращенное к доктору: Если вам когда-нибудь покажется, что я слишком полагаюсь на свои способности или уделяю случаю меньше старания, чем он того заслуживает, пожалуйста, шепните мне на ухо: ‘Норбери’ – и вы меня чрезвычайно этим обяжете.
Летом того же года последовал Случай с переводчиком. Здесь нам снова сообщают о сезоне, но заставляют дедуцировать год. Здесь мы впервые встречаемся со старшим братом Шерлока, Майкрофтом, кем-то вроде Шерлока на государственной службе, равным ему в наблюдении и дедукции, но без его энергии или честолюбия. Он не может побеспокоить себя ради проверки своих выводов и скорее согласится, чтобы его считали неправым, чем причинит себе беспокойство, доказывая, что был прав. Он может решить проблему, но не в состоянии разрабатывать практические вопросы, которые необходимы, чтобы довести дело для суда и вынесения приговора.
Ясно, что с таким человеком можно было сделать лишь одно. Он должен был быть помещен под полный контроль британского правительства. В действительности, как определяет Холмс, он и есть само британское правительство [4. В переводе новеллы Чертежи Брюса-Партингтона, выполненном Н.Дехтеревой, – подчас он и есть само…. – Прим. перев.]. В самом центре лабиринта Уайтхолла находился Майкрофт, контролирующий и направляющий все. Ему вручают заключения всех департаментов, он тот центр, та расчетная палата, где подводится общий баланс. Остальные являются специалистами в той или иной области, его специальность – знать все. Предположим, какому-то министру требуются некоторые сведения касательно военного флота, Индии, Канады и проблемы биметаллизма. Запрашивая поочередно соответствующие департаменты, он может получить все необходимые факты, но только Майкрофт способен тут же дать им правильное освещение и установить их взаимосвязь. … Не раз одно его слово решало вопрос государственной политики [5. Чертежи Брюса-Партингтона].
Майкрофт Холмс, кажется, родился слишком рано. Живи он пятьюдесятью годами позже, он бы оказался в мире, более подходящем для его талантов.
Особая роль Майкрофта в британской политике не была раскрыта Уотсоном во времена Случая с переводчиком. В тот раз он был представлен всего лишь как человек, который ревизует книги некоторых правительственных департаментов. Шерлок ждал до случая с Чертежами Брюса-Партингтона, который имел место на третьей неделе ноября 1895 года, прежде чем посвятил Уотсона в тайну. К 1895 году Уотсон располагал лишь смутным воспоминанием о Случае с переводчиком, которое наводит на мысль, что между этими двумя делами должен был располагаться весьма продолжительный промежуток.
Причины такой таинственности Шерлок объясняет следующим образом: В то время я знал вас недостаточно близко. Приходится держать язык за зубами, когда речь заходит о делах государственного масштаба. Это, как мы полагаем, дает нам основание нас отнести это дело к 1882 году. К этому времени они жили на одной квартире около восемнадцати месяцев. Если бы к концу первых двух лет Холмс испытывал сомнения относительно своего товарища, он, возможно, принял бы меры, чтобы ограничить их сотрудничество, и покинул бы Бейкер-стрит. Ко времени дела о Конце Чарльза Огастеса Милвертона Холмс приобрел такую уверенность в благоразумии Уотсона, что показал ему в витрине магазина фотографию женщины, которую они оба видели в момент совершения ею убийства, при этом под фотографией стояло имя жены известного аристократа и государственного деятеля. Это было, как мы покажем через некоторое время, в январе 1883 года.
Третье основание для того, чтобы не относить это дело к периоду позже лета 1882-го, мы находим в первом предложении: За все мое долгое и близкое знакомство с мистером Шерлоком Холмсом я не слышал от него ни слова о его родне и едва ли хоть что-нибудь о его детских и отроческих годах. Восемнадцать месяцев в самом деле долгое время для того, чтобы жить с человеком под одной крышей и не узнать, что у него есть брат. Удлинить этот период еще на год невозможно, разве только у Холмса были причины скрывать своего брата, а в этом случае он не предъявил бы его никогда.
Против этих трех оснований отнести дело к лету 1882-го можно представить слова, сказанные Майкрофтом Уотсону. С тех пор, как вы стали биографом Шерлока, я слышу о нем повсюду. Поскольку первая публикация, Этюд в багровых тонах, появилась в декабре 1887-го, это замечание не могло быть сделано по меньшей мере до 1888-го. Но к этому моменту Уотсон женился и не жил на Бейкер-стрит, чего нельзя сказать о Случае с переводчиком.
Наиболее вероятное объяснение заключается в том, что не Майкрофт сделал Уотсону этот комплимент, а какой-либо клиент Холмса, и произошло это вскоре после того, как отчеты Уотсона начали публиковаться. Уотсон был польщен и захотел зафиксировать эти слова, признававшие за ним вклад, который он внес в формирование репутации Холмса. Однако, к несчастью, этот клиент советовался с Холмсом по поводу глупого, неинтересного дела, о котором Уотсон не имел повода рассказать. Соответственно он, сделав выписку из своих заметок, перенес эпизод из дела, случившегося в тот раз, в Случай с переводчиком. Мы не можем осуждать его за это.
Следующие два дела, которые нас интересуют, ранее не рассматривались в одном ряду с предыдущими, но могут быть разобраны вместе с ними, поскольку имеют несколько точек пересечения. Это Конец Чарльза Огастеса Милвертона и Пестрая лента. В каждом из них мы встречаем попавшую в беду леди, которую преследует демонический мерзавец; в каждом находим более или менее незаконное проникновение Холмса и Уотсона в дом злодея, и в каждом полная волнений ночь достигает кульминации в момент насильственной и неожиданной смерти злодея.
Милвертон сталкивает нас с проблемой того же рода, что Желтое лицо и Случай с переводчиком. Уотсон по видимости не женат и живет на Бейкер-стрит. Но выбор у нас здесь даже больший, чем в двух указанных случаях, потому что оба этих произведения были опубликованы в 1893-м и, следовательно, должны повествовать о периоде до первого брака Уотсона, Милвертон же был опубликован в 1904 году и, следовательно, его события могли иметь место после окончания первого брака. Единственная доступная нам информация, как обычно, время года. Это зима.
Пестрая лента по контрасту не представляет собой проблемы. Дело произошло в апреле 1883-го, это одна из немногих бесспорных дат раннего периода.
Теперь рассмотрим в каждом случае сцену, которая происходит, когда принимается решение проникнуть в лагерь врага. В Пестрой ленте Холмс почти беспечен, когда говорит, что они должны провести ночь в доме доктора Гримсби Ройлотта в Сток-Моране, графство Суррей.
– Право, не знаю, брать ли вас сегодня ночью с собой! Дело-то очень опасное.
– А я могу быть полезен вам?
– Ваша помощь может оказаться неоценимой.
– Тогда я непременно пойду.
– Спасибо.
На этом, без дальнейших возражений, дело и оканчивается. Сравните это с конференцией, которая имеет место, когда принято схожее решение проникнуть в дом Чарльза Милвертона, Аплдор-Тауэрс в Хемстеде. Она описывается более чем на двух страницах. Уотсон потрясен этой идеей и просит Холмса подумать о том, что он делает. Следует долгая дискуссия. Холмс все же решает идти. Тогда Уотсон заявляет, что он тоже идет. Теперь очередь Холмса протестовать, но Уотсон стоит на своем и грозит Холмсу выдать его полиции, если тот не разрешит сопровождать его. Вы не можете мне помочь, говорит Холмс. (Сравните с: Ваша помощь может оказаться неоценимой). Наконец решено, что оба пойдут, и с волнением и энтузиазмом двух людей, осуществляющих свое первое незаконное вторжение, они погружаются в оживленный разговор о технических деталях никелированных фомок, алмаза для резания стекла, отмычек, бесшумных башмаков и масок из черного шелка.
Но каков был сравнительный риск двух этих предприятий? Исследуем вопрос об обитателях двух домов. В Аплдор-Тауэрс обитал Чарльз Огастес Милвертон, внешне напоминающий мистера Пиквика, но (в отличие от мистера Уинкля) знавший, как обращаться с ружьем. Здесь имелась довольно грозная собака, но Холмс, возможно помня о своем опыте общения с собакой в колледже, позаботился заранее переодеться рабочим и завести знакомство с горничной Милвертона Агатой с тем результатом, что юная леди, по очевидным причинам, побеспокоилась, чтобы животное рано запирали на ночь. Вдобавок штат Милвертона включал большое количество верных секретарей, горничных и помощников садовника.
Личный состав Сток-Морана возглавляет доктор Гримсби Ройлотт в черной шляпе, сюртуке, высоких гамашах и с охотничьим хлыстом. Его шляпа задевает косяк входной двери, так что его рост не может быть меньше шести футов. Его большое лицо было иссушено тысячей морщин, сожжено дожелта солнцем и отмечено каждой дурной страстью, в то время как его глубоко посаженные желчные глаза и высокий, тонкий, костистый нос придавали ему вид хищной птицы. Он владел гепардом, у которого была обескураживающая привычка выть в саду по ночам. Следующий в списке – павиан, похожий на отвратительного и перекошенного ребенка, также ночной завсегдатай сада. Последняя по списку, но не по значению – сама смертельная пестрая лента.
Будет ли какой-нибудь разумный взломщик колебаться, выбирая между двумя домами? Лучше давайте ему каждый раз знакомые ужасы Хемстеда, чем зоопарк Сток-Морана!
Почему же тогда Холмс и Уотсон гораздо больше суетятся из-за Хемстеда, чем из-за Сток-Морана? Очевидно, потому, что вылазка в Хемстед была их первым деянием такого рода и, выйдя из него невредимыми, они отправляются в Сток-Моран с уверенностью опытных людей.
Это означает, что эпизод с Милвертоном имел место до апреля 1883-го года. Но он вряд ли мог иметь место раньше только что окончившейся зимы, потому что Холмс говорит: Мы несколько лет жили в одной комнате. К этому времени они жили в ней приблизительно два года – период, который едва ли можно обозначить выражением несколько лет при обычном стиле речи. Но представления Уотсона о времени всегда были скорее неопределенными, и есть возможность, что он неточно цитирует Холмса, который на самом деле сказал некоторое время.
На этом этапе, может быть, будет удобно рассмотреть доказательство мистера Белла, который настаивал, что правильная дата дела Милвертона – февраль 1884-го. Во-первых, он полагает, что оно случилось в первые годы, когда Холмс и Уотсон были еще достаточно молоды, чтобы взобраться на стену высотой в шесть футов и пробежать две мили через Хемстедскую пустошь, не останавливаясь, хотя и были одеты во фраки и пальто. Хотя мы согласны, что в это время они были молодыми людьми, очень сомнительно, чтобы бег в две мили без остановки мог иметь место. Потому что Холмса и Уотсона, видимо, не преследовали за пределами сада, и, хотя человек может пробежать четверть мили, прежде чем обнаружит, что за ним не гонятся, бег в две мили без остановки в таких обстоятельствах был бы фантастикой. Когда Уотсон подробно описывал дело много лет спустя, его память, возможно, сыграла с ним шутку, которая и привела к этому преувеличению.
Из-за выражения несколько лет мистер Белл считает, что 1883-й год – слишком ранняя дата, и, исключая неподходящие даты, доходит до февраля 1884-го. Мы можем только повторить, что нельзя поверить, будто два человека, так успешно справившиеся с Пестрой лентой в апреле 1883-го, могли столько спорить, прежде чем помериться силами с Милвертоном десятью месяцами позже.
Теперь нужно рассмотреть метод мистера Белла при определении месяца, который должен быть декабрем, январем или февралем. Сначала он исключает декабрь любого года на том основании, что браки редко заключаются в Рождественский пост. Напомним, что граф Доверкорт и леди Ева Брэкуэлл должны были пожениться 18-го числа текущего месяца, а 18-е декабря выпадает на Рождественский пост. Тут мы снова должны вступить в прения. Исследование объявлений о браках в Таймс, опубликованных в течение этого периода, показывает, что многие браки заключались в течение Рождественского поста. Их было, может быть, несколько меньше, чем в январе и феврале, но и это не очевидно. Нет какого бы то ни было повода принять гипотезу, что граф или его невеста были очень ортодоксальны в соблюдении религиозных предписаний. Декабрь не может быть исключен на этих или других основаниях.
С оставшейся частью доказательства мистера Белла мы полностью согласны. Он указывает, что месяц должен был быть таким, где 13-е, 14-е и 18-е были буднями. Это дедуцируется следующим образом:
13-е. Милвертон говорит Холмсу, что если деньги не будут уплачены 14-го, 18-го свадьбы не будет. Когда решено проникнуть к Милвертону, Холмс говорит, что следующий день будет последним, когда можно уплатить. Вторжение, следовательно, было осуществлено в ночь после 13-го, которое должно быть будним днем, потому что Холмс и Уотсон надевают фраки, чтобы иметь вид людей, возвращающихся из театра.
14-е. Утром, следующим за вторжением, Холмс берет Уотсона в магазин на Оксфорд-стрит и показывает ему фотографию леди, которую они видели прошлой ночью. Это не могло случиться в воскресенье, потому что в викторианские времена ставни в магазине были бы опущены.
18-е. День свадьбы.
Мы уже представили доказательства для тезиса, что дело произошло зимой 1882-го – 1883-го. Все, что теперь остается, – это приложить произведенное исследование к трем рассматриваемым месяцам. Если мы так поступим, январь и февраль отпадут. Следовательно, событие, которое всегда будет памятным в истории Хемстеда, произошло в декабре 1882-го.

@темы: детектив, конан дойл, шерлок холмс

Красная жатва

главная